Моя борьба

А тяжелый пациент пришел в сознание и начал сдергивать с себя присоски и катетеры, кровищи было… А я её жуть как боюсь. Еще и боли в мочевом пузыре, потому я не чаяла, когда меня переведут в неврологию и снимут катетер.

В обед за мной наконец пришли санитарки и погрузили на каталку, увидела я родителей, когда меня загружали в скорую помощь, чтобы перевезти в другое здание. Я лишь помахала им и постаралась улыбнуться.

Меня определили в палату интенсивной терапии. Тут мне очень повезло, обычно, как и в реанимации, здесь лежат мужчины и женщины бок о бок.

К моему счастью, в палате я лежала одна. На этом хорошее закончилось. Только в этом отделении остались коронавирусные ограничения, потому никого из семьи не пускали за мной ухаживать. Медсестра попалась противная и сказала, что не в её обязанностях это делать. Первые дни я еще могла переодеть майку, ведь жара не спадала, окна не открывали из-за моей высокой температуры, а от сплит-системы потерялся пульт… Ходить я уже не могла. Зато получалось держать ложку и похлебать суп. Стакан уже было не поднять. Даже самостоятельно могла подставить под себя судно, а потом убрать его на табуретку, это было спасением. Мне кололи многие лекарства, затормаживающие и успокаивающие, потому я была словно в полудреме всё время. Даже мало что помню, только как мама однажды пробилась в палату, дав деньжат на вахте. Но пробыла она со мной не больше часа.

Хоть многое стерлось из памяти, но я отлично помнила момент, как руки перестали поднимать судно, мне приходилось подкладывать под себя легкий памперс, а потом его выкидывать.

Я старалась по минимуму звать медперсонал. Но моя самостоятельность не продлилась долго… В память врезался стыд, когда молоденькие санитарки, которым по восемнадцать лет, переодевали меня, подмывали и подставляли судно. Как бы плохо мне не было, звать их и проситься в туалет было невыносимо тяжело. Собственное бессилие уничтожало морально. А слабость только нарастала, вскоре я не могла держать ложку и пить из трубочки. А ухаживать за мной никто не планировал, говорили, мол, только сама ела, уже не может, значит придуривается. Мне лишь приносили суп на обед и кашу на ужин, которые я сначала старалась облизывать языком, докуда могла дотянуться. А потом и этого не получалось, и я просто насыщалась ароматом еды на кровати, а потом получала нагоняй, за то, что отказалась от еды. О моем бессилии никто не желал слушать.