Хроники Советской армии. Оставь надежду, всяк сюда входящий

Конечно, во мне не было осознанной ненависти к людям других национальностей. И, возможно, при прочих условиях я передал бы эту буханку грузину. Но за столом сидело девять русских ребят и один грузин. Поэтому я передал хлеб русскому. Передал не потому, что невзлюбил грузина. Не было этого чувства ненависти или чувства чужого. Может быть относился к нему ровно потому, что с грузинами до этого самого стола вообще не встречался. Но русский национализм все же был скрыт где-то внутри меня. «Передать нужно только своим, русским.

Русские должны держаться друг за друга. И вообще, что скажут товарищи, если я отдам эту буханку нерусскому. Взбунтуются. Кому-то кусок достанется тоньше, кому-то достанется корочка. Но виноват будет не грузин, обвесивший своих сослуживцев, а я.». С такими мыслями я передал хлеб тому, кто, как я тогда полагал, обладал кристально честным, то есть русским характером. За что был позже наказан. В один из таких обедов нас с Витей задержали на входе, и за стол мы сели позже других на пару минут. Первое было разложено по тарелкам, хлеб был нарезан по едокам. И только нам хлеба не досталось. Все сделали вид, что сочувствуют нам, и каждый отщипнул по кусочку от своего ломтя. Вот так мы с Витей и сидели за столом, а перед нами как перед голубями лежали маленькие куски хлеба со следами пальцев на мякише. Это было унизительно, копилась зло к соседям, к сослуживцам. Я отказался есть эти подачки, хотя уже недоедал к этому времени, и чувство голода не отпускало меня с утра и до самого сна. Впрочем, недоедал не больше, чем остальные. Я отодвинул от себя эти мякиши Впрочем, этот случай повторился. Уже не с нами. Повторился с тем, кто предложил таким вот образом подкармливать опоздавших коллег. Я с удовольствием отщипнул кусок своего ломтя и кинул на его край стола. Я видел слезы в его глазах, видел, как он, голодный, отказался есть чужие объедки. И получал от этого удовольствие. Это было его решение кормить своих товарищей как кур на птичьем дворе остатками чужой еды. И вместе с тем меня начинало мучить сомнение: «А может быть правильно было бы отдать право хлебореза тому грузину?». Не потому что он чужой, а потому что он никому ничем не обязан, мы все были для него одинаковы. И делил бы он хлеб ровно на каждого сослуживца. Тем более, что к тому времени уже сложилось, кто за каким столом сидит, и запомнить число обедающих не составляло труда. Это была первая трещинка, которая потом разделила все наше фальшивое братство. Разделило на группировки.