Жизнь – что простокваша

В напряжённом ожидании целый день слоняюсь по дому. Мама приехала счастливая и довольная. Она всё продала, но для меня важнее другое:

– Они тебя обижали?

– Нет.

– Никто ничего плохого не говорил?

– Нет, не говорил.

– Ав Родино тебя не бросили?

– Что значит «не бросили»? Мы все разбрелись, товар ведь у всех одинаков! В разных местах стояли.

– А сани?

– Кучер сказал, где будут сани, – туда и подходили. Я тоже.

– И ты не выговорила ему?

– Нет, не выговорила. Молодчина моя! Женщины тебя хвалили.

– Он дрянь, этот кучер! Он… Он… – и я горько-горько заплакала.

Драка

Вскоре после бегства из трудармии мама отправила нас к папиной сестре, тёте Марте:

– Проведайте – давно у неё не бывали.

У тёти Марты пятеро детей: четыре дочери и трёхлетний Ваня. Старшей Марии уже семнадцать, и в их дворе часто собираются парни – немцы и славяне.

Славяне часто задираются, и всё заканчивается жестокой потасовкой. Старшие дочери уговаривают малышей зайти в дом – я не слушаюсь и неожиданно слышу:

– Фашисты чёртовы, фрицы проклятые, Гитлеры!

Слова обжигают, словно оскорбления летят в меня.

Увидела кровь и рванулась… На ком-то повисаю, кого-то кусаю, кого-то с яростью колочу по спине, приговаривая:

– Вот тебе фашист! Вот тебе фриц! Вот тебе Гитлер!

Неожиданно раздаётся смех. Он всё усиливается, только это не ослабевает мой пыл и ярость. Боковое зрение замечает, что за мною наблюдают.

Оказываюсь я среди парней; рядом со мной – высокий красивый кудрявый дядя в военной форме.

– Ты откуда взялась, малявка? Чья? – весело спрашивает он, еле сдерживая смех.

И слышит мою, горохом рассыпавшуюся тираду:

– Вы зачем в их двор пришли? Вам что надо? Какие они фашисты? Какие фрицы? Какие Гитлеры? Их отцы тоже на войне! И все мы здесь – война потому что!

После тирады «гости» взрываются спазматическим смехом, и гнев мой понемногу отступает, но, разгорячённая дракой, я не понимаю причину этого сумасшествия и недоумеваю. Чуть успокоившись, красивый дядя советует:

– Больше в драки не ввязывайся.

Хорошо, что я здесь оказался, а так – ведь и убить могут.

И удаляется, посмеиваясь: «Ну и ну!.. Вот так девчонка!»

Следовать его совету я так и не научилась: и во взрослом возрасте бросалась в потасовки, разнимая и расталкивая дерущихся, не чувствуя боль от оплеух, предназначенных не мне. Возможно, срабатывали уроки детства – уроки, когда оскорблялась не столько личность, сколько личность по национальному признаку.