Нрав и права

И штаны были тоже новые, заграничные. Только всё это было – с редкостным, право, искусством по внезапному превращению всей одежды его роскошной то ли в тряпки для вытирания всех его вдохновенных кистей с мастихином, когда-то подаренным потрясённым его работами, намалёванными мгновенно на глазах у собравшейся публики, мексиканцем Давидом Сикейросом, то просто, возможно, в палитру, то ли в живопись небывалую, – измазюкано до невозможности, сюрреальности, гиперреальности и абсурдности, пёстрыми красками – и являло собою нечто удивительное, чему объяснения и названия легионы искусствоведов, сколько позже о нём ни писали, так, представьте, и не нашли.

Зверев – нам не бросался навстречу. Не хватало ещё – бросаться. Для объятий – руки распахивать. Лобызаться. Ещё чего!

Не в его это было правилах. Не в его это было привычках. А привычка – вторая натура. Это все должны понимать.

Он стоял впереди – и ждал. Ждал – и всё тут. Спокойно и просто. Как в романсе цыганском, известном всем решительно.

Ничего, мол, пусть подойдут. Как обычно. Куда они денутся? Если надо – проявят рвение. Захотят – проявят и прыть.

Сами пусть подойдут. Не развалятся. Молодые. Вполне здоровые. Он-то – в возрасте. Сорок лет! Виды видывал. Тёрт и бит.

Мы, конечно же, подошли. Сами. Вместе. Охотнейшим образом. С удовольствием. С интересом. Сразу – взяли и подошли.

Я сказал ему:

– Здравствуй, Толя!

Зверев буркнул:

– Володя, привет!

Я сказал ему:

– Ты откуда?

Он откликнулся:

– От верблюда!

Я сказал ему:

– Ты давно здесь?

Он сказал:

– Семнадцать секунд!

Я сказал:

– Познакомься, Толя.

И Довлатов, глядя на Зверева, осторожно сказал:

– Сергей.

Зверев, цепко взглянув на Довлатова, отступил вначале на шаг, а потом попёр на него, грудью с ярким АЗ вперёд, обошёл его, точно столб или дерево, встал вплотную перед ним – и вдруг рассмеялся простодушно:

– Ну и здоровый!

Присмотрелся к нему.

Улыбнулся. Сверкнул глазами.

Протянул ему руку. Помедлил.

И сказал со значением:

– Зверев!

Сделал паузу. И добавил:

– Анатолий.

И вновь дополнил:

– Тимофеевич.

И уточнил, словно ставя подпись:

– Художник.

Довлатов, оторопев, стоял и смотрел на Зверева.

Потом наконец произнёс:

– Вы – Зверев? Тот самый?

И Толя сказал, как отрезал:

– Тот самый.

Довлатов сказал:

– Вы гений!

И Зверев ответил:

– Я знаю.