У березки я заплакал

Один человек сказал мне, что книга неугодна властям, что она пугает народ, и поэтому была команда ее сжигать…

Теперь мне стали понятны бесполезные усилия в поисках хотя бы одного, пусть завалявшегося, экземпляра книги. Остается только догадываться, насколько издание оказалось «актуальным» для нашей жизни, что от него решили сразу же избавиться. Книги «Но избави нас от лукавого» пылали в костре. Но не в костре священной инквизиции и не в фашистской Германии, а в нашей стране в начале двадцать первого века.

Здесь вспоминаются знаменитые слова Джордано Бруно: «Сжечь не значит опровергнуть». Правда все равно пробьет себе дорогу.

БИБЛИЯ РАСКРЫВАЕТ ТАЙНЫ

Время шло. Я продолжал работать в «Молве». Постепенно в газете стал преобладать жанр информационного обслуживания читателей. Уже стали не нужны материалы очерковой психологической направленности. Даже живые яркие зарисовки о людях могли лежать в столе ответственного секретаря месяцами. Главным принципом в работе стал девиз: «Давай, давай, давай срочно в номер!» Качество стало уступать место строчкам, взвешенный анализ ситуации – быстрому отражению событий дня сегодняшнего.

Мне зачастую доставалось на оперативках. Все что-то предлагали, а я не мог доделать интересный материал о фельдшере или земледельце-предпринимателе. И редактор тут же укалывал при всех: «Мне нечем очередные номера закрывать, а вы все топчетесь на месте»!

Постепенно стали уходить из редакции журналисты старой формации. Они не могли схватывать все на лету и выдавать оперативные, но простенькие по форме и содержанию новости.

Подумать же им просто не разрешалось. Мне же, то ли мои одиночные, но взвешенные публикации, то ли предпенсионный возраст позволили еще достаточное время продержаться в газете.

Я по-прежнему навещал Андрея Петровича. Но мой старший друг неизлечимо заболел. И хотя его глаза, как и раньше, излучали теплый свет, а на лице не пропадала добрая улыбка, чувствовалось, что Андрею Петровичу осталось жить недолго.

И, готовясь к ожидаемому исходу, он чаще исповедовался и причащался в храме, больше молился наедине, читал Евангелие и Псалтирь, каноны и акафисты любимым святым.

Как-то, когда ему стало совсем плохо, Андрей Петрович подозвал меня к своей кровати, на которой лежал почти не вставая. Облокотившись на цветастую подушку, он взглянул на меня потускневшими глазами. Сначала я не понял, в чем дело. Но, присмотревшись, заметил, что в глазах у него стоят слезы.