Игра. «Не спеши узнать чужие секреты…»

– Мне есть что сказать! Когда ты закончишь картину? – раздался недовольный голос.

Художник нахмурил брови и стал водить тонкими пальцами по лбу.

– Не знаю, может через неделю.

– Раньше ты работал быстрее, – мужчина снова стал недовольным. – Что же тебе мешает?

– Отстань.

– Если не поторопишься, то мне придется устранить источник твоей плохой работы.

– Ты говори, да не заговаривайся, – вдруг повысил голос художник. – Я тебе не подневольный.

– Да ладно, ладно, – похлопала художника по спине чужая рука.

 – Это я так, шутя.

Мужские руки легли на поникшие узкие плечи старого художника, которому их было уже не расправить.

– Поторапливайся, – произнесли над самым ухом.

Мужчина заторопился и оставил художника, плотно закрыв за собой дверь. Одинокий мужчина, не имеющий семьи, и почти не имеющий знакомых, остался один. Он переместил свое усохшее, но длинное тело с узковатыми плечами за мольберт, взял кисть длинными, тонкими и очень аристократичными руками, немного повертел седой головой, провел все теми же пальцами другой руки по аккуратно подстриженной бороде, и перевел глаза на картину.

– Приезжай скорее, – произнес он и снова начал работу.

1

Серые волны плескались о белые бока старого катера, давно изъеденного морской солью. Ветер дул нещадно, принося тошнотворный водяной запах, который бил в нос и вызывал у горожан приступ дурноты и тошноты, ветер бегал по волнам, поднимая и опуская их своими сильными, невидимыми руками, бегал по волосам, раздувал их, тщательно уложенные с утра заботливыми руками, запутывал все больше, до бессмысленного, но вместе с тем, охлаждал кожу от жарких солнечных лучей.

Ветер как бесплатный и не очень галантный проводник сопровождал во время путешествия то и дело напоминая о себе дуновением. Катер рассекал волны мутноватой воды, искрящейся на солнце как стекло, и шел прямым курсом на город, который многие, особенно мистики и любители истории, называют роковым. Белый нос шел вперед строго по курсу, разрезая волны, сзади оставлял след белой пены, расползавшейся друг от друга все дальше по морской глади.

Я невольно вздохнула. Первая боль, первые горькие слезы. Как давно разум и сердце желали стереть из памяти воспоминания, мучившие душу каленым железом уже который год. Но как это обычно бывает, память оказывалась потрясающе крепкой, до мельчайших подробностей хранила события прошлых лет и не желала расставаться даже с мелочами.