Надя Князева решает остаться

Затем подул ледяной ветер, и голос усилился:

– Приди, о великий!

Дальше набор каких-то несуразных фраз на непонятном наречии и стою я посреди старого пыльного чердака, а передо мной рожа наглая. В смысле, адептка Эвон Ревиаль собственной персоной в позе коленопреклоненной с выражением благоговейного трепета в области лица. И в области всего остального тоже трепетало благоговейно.

– Ты кто такая? – спрашиваю хмуро.

Она лицом побледнела и, запинаясь, ответила:

– О, арьяти, нижайше прошу прощения, что отвлекла вас от важных дел.

– Ну? Давай по существу.

А что? В конце концов, думаю, раз это у меня обморочный бред такой, почему и не полюбопытствовать. И дальше все закрутилось так, что в больном воображении не придумаешь. Эта коленопреклоненная трепетная лань как выдаст:

– В общем, дорогой дух, ты прости и зла не держи, но я тебя подчиняю.

– Чего?

– Подчиняю, – неуверенно повторила та на языке непонятном, который я, меж тем, прекрасно понимала.

– И?

– Эм… – адептка замялась и, убрав за уши пшеничные с красными прядями локоны, осторожно начала. – Дело тут такое. Меня отчислить собираются за неуспеваемость…

– И? – я по-прежнему не понимала. Какой-то дурной обморочный бред.

– А мне никак нельзя отчисленной быть, меня же тогда замуж выдадут за кузнеца Ороха!

– И? – ясности ни на грамм.

– Ну… Я ведь тебя подчинила. Повинуйся моему приказу! Отныне быть тебе адепткой Эвон Ревиаль, а мне – арьяти! И будет так до окончания академии. А, если не окончишь академию, скитаться тебе в нашем мире и плоть никогда более не обрести!

Сказано-сделано. Все завертелось в потоке рыже-золотистых искр, взметнулось пламя, в воздух поднялись предметы, пыль, доски, гвозди, дырявые тряпки, дохлые мухи. Я чихала, плевалась, барахталась, а, когда упала на щербатый деревянный пол, поняла, что окончательно кукукнулась.

Из напольного зеркала на меня смотрели бесноватые ярко-зеленые глаза на худощавом лице, обрамленном копной пшенично-красных волос. Адептка, мать ее, Эвон Ревиаль смоталась, оставив меня в своем теле разгребать ее жизненные завалы.

А навалилось там, скажу я вам, ой-ё-ей! На меня же и навалилось.