Правдивые истории (сборник)

Видимо, на море снова шторм, а значит, нет паромов. А нет паромов, нет и автобусов. Но продовольственные лавки были открыты, а также магазин, где продавались товары, необходимые для строительства и хозяйства. Тут мы и обнаружили прорезиненные костюмы всепогодного свойства для строителей. Я взял самый большой, а Олег по размеру… С трудом натянув на могучую священническую фигуру куртку, я понял, что брюки придется просто выкинуть. Им не хватало еще с полдюжины размеров, то есть сантиметров пятнадцать, для того чтобы они могли сойтись на моей «талии».

И я их оставил там же в магазине, – может быть, кому-нибудь они будут впору. Зато у меня был зонтик. Ну, хоть что-то!

Впрочем, для нас это не имело в тот момент существенного значения, ведь самое главное – мы на Афоне! Давно знакомые по книгам места и святыни обретали реальные очертания. Кариес – собор, почти не видимый за могучими ремонтными конструкциям и в котором находится знаменитая икона Божией Матери «Достойно есть». Фрески Эммануила Панселина, словно сошедшие со страниц учебника по средневековому искусству.

А впереди нас ждал знаменитый Иверский монастырь, среди основателей которого мой небесный покровитель – преподобный Георгий. В этом монастыре хранится величайшая святыня Афона – Иверская чудотворная икона Божией Матери. В Кариесе, неподалеку от автобусной остановки, находился телефон, работающий от пластиковых карточек. С помощью наших карточек «Face» мы связались с Россией и услышали родные нам голоса. Рассказал жене, как устроились, какая погода, а в ответ – вопрос с прихныкиванием:

– Ну как? Ты там о нас скучаешь?

– Да пока еще нет, – слишком много впечатлений.

Не знаю, о чем говорил Олег, может, просто хотел пообщаться с друзьями. И пока он разговаривал, к нам подошел потертого вида монашек, спросил по-русски, работает ли второй телефон-автомат? Нет, – говорю, – только этот. Худое его лицо, почти коричневого от солнца цвета, было обветрено и покрыто морщинами, скуфья выцвела и давно потеряла форму, на плечах – пыльный армейский бушлат.

Узнав в нем уроженца России, я поинтересовался, как его зовут.

– Схимонах Герасим, – ответил он.

– Это тот, который «на Иордане»?

– Да, он самый, – охотно поддержал разговор отец Герасим.

– А мы с моим другом Олегом, – сказал я, кивнув в сторону разговаривавшего по телефону спутника, – в прошлом году были в монастыре преподобного Герасима.

– И я был, – улыбнулся отец Герасим. – Лет десять назад. Ездил в Палестину на полгода.