Конфуций и Вэнь

что? конкретно видел их древний предок в «картинке» того или иного иероглифа), и что? эти иероглифы обозначали (какой смысл содержала «картинка», правильно распознанная древним китайцем). И нашему читателю уже должно быть ясно, почему это произошло. К концу эпохи Чунь цю («Вёсны и осени»), в которую и жил Конфуций, значения всех духовных иероглифов Чжоу секуляризировалось и трансформировалось в бытовые характеристики. Но при этом иероглиф «отец» по-прежнему означал отца, а «сын» – сына и т.

 д.

Конфуций же проповедовал тот духовный Путь (Дао), который был стержнем всей жизни и политики Раннего Чжоу. Он к этой практике Чжоу постоянно обращается, ссылаясь на нее как на высочайший авторитет. Но когда он, основываясь на этом авторитете, говорит о Вэнь – том иероглифе, который изображает фигуру человека с большой грудной клеткой и нарисованным на этой груди сердцем – его понимают так, что он ведет речь о некой «культуре» человека (правильном ритуальном поведении) или о его «образованности», в том числе грамотности в иероглифической письменности.

И пусть читатель попробует хоть на минуту войти в его положение: что? Конфуцию в этом случае оставалось делать? Общепринятое мнение таково, что вэнь – это «письменность» («литература») или какие-то там «исскуства», а сяо – «почитание живых родителей»; и если Конфуций начнет открыто убеждать всех, что раньше это было не так, его просто сочтут сумасшедшим.

Потому что Китай к этому времени – даже в лице своей аристократической верхушки – полностью забыл духовный опыт Чжоу. Конфуций оказался тем «последним из могикан», кто этот опыт реально унаследовал, а для всех остальных (кроме чиновника из «похоронного бюро», выведенного в одном из суждений Лунь юя, о чем мы будем говорить отдельно) – это стало уже какими-то «небылицами», как и для нашего сегодняшнего «просвещенного» (вэнь) человечества.

И опять-таки, если бы Конфуций стал выдумывать какие-то новые иероглифы для обозначения старых понятий Чжоу, – его бы тоже никто не понял, и тоже сочли бы сумасшедшим. К этому времени в Китае уже почиталось и ценилось – пусть формально и пусть неправильно понятое – все только древнее, но не новое.