Звездная пыль в сапожной мастерской

И, пройдя по нему, очутилась в великолепном зале с плиточной белоснежной стеной заделанного когда-то камина, сохранившего, однако, полочку, на которой хозяева расставили фотографии и иконки, потемневшим, но величественным, высоким потолком, как во дворце (в тот раз я почему-то вспомнила Эрмитаж) с узорами из лепнины вдоль стен. И там было удивительное окно, высокое, еще в той, старой раме, с бронзовой, красивой ручкой – я невольно кинулась посмотреть, как из него смотрится грязноватая улица Чернышевского. В этом самом окне она показалась мне значительно романтичнее, чем выглядела в действительности.

Даже простенькие белые занавески не портили «истинно петербургского» впечатления.

– Ну, что? Нравится? – голос Елены Дмитриевны вернул меня к реальности.

Впрочем, и здесь интерьер тоже выглядел замечательно: те же высоченные потолки с лепниной, к тому же, кипенно-белые, настоящий камин с синими немецкими изразцами под старинную отделку и, почти как в том воспоминании, высокое окно. Правда, все это находилось не на четвертом, как в той коммуналке, а на первом этаже, но очарование комнаты этот факт нисколько не уменьшал.

И тяжелые шелковые шторы, раздвинутые в стороны, были непривычно смелого серо-голубого цвета. Обычно мне попадались в разных квартирах, где довелось побывать в гостях, белые и бежевые шторы, один раз – красные.

Темная мебель, возможно, отреставрированная, вопреки моим «кинематографическим» предрассудкам, совершенно не казалась громоздкой. Даже, пожалуй, она занимала не слишком много места, и комната была удобной и просторной.

– Прямо, как в Санкт-Петербурге! – восхитилась я. – Как раз такую почти комнату видела…

– Где?

Мне стало стыдно говорить о коммунальных квартирах здесь, в богатом доме, и как бы напоминать о том, что сама я – почти безработный разносчик рекламы в дырявых капроновых носках и старой обуви, а еще – что никакой я на самом деле не курьер. Об этом обмане я со стыдом теперь напоминала самой себе.

– Ну, в Санкт-Петербурге такую роскошь могли позволить себе только мы – коренные петербуржцы, то есть, ленинградцы, выросшие в коммуналках! – выручила меня Елена Дмитриевна и снова засмеялась.

Я смущенно оглядывалась, а хозяйка каким-то незаметным жестом заставила меня опуститься на стул с плетеной спинкой.

– Мама моя была простой мастерицей по окраске на фабрике «Скороход» – слышали, может, старая фабрика обуви, ленинградская… – сказала Елена Дмитриевна.