Русская удаль

Те снисходительно улыбаются.

– Дык кажную весну и осень. Веселюсь, а то и плачу. Жисть-то вишь, какая развесёлая, – баба Таня кончиком платка смахивает слезу. – Ты, Алёша, разве сам не понимашь? Нужда, я говорю, будь она неладна… Кто ж без ентого дела, что делать будет мне? Э-э… – отмахнулась рукой.

– Ну, можно и за деньги.

– Конечно, можно. Почему нельзя? И за деньги можно. Так не хотят. Кто счас за деньги работает? Деньги мало кто берёт. Им, говорят, подавай счас жидкую валюту. Да оно маленько и подешевше с самогоночкой-то… Этот раз Проша вспахал огород, выпил баночку, а от денег отказался.

Разве мне плохо?.. Спасибо тебе, Прохор Игнатыч! Хороший ты человек. И похаешь ладно.

Старушка кланяется мужчине, сидящему с правой стороны от председателя.

– Ты, бабка, того, этого… не сваливай тут на личности, – ворчит Прохор Игнатьевич, нахмурив густые выгоревшие на солнце белёсые брови.

– Дык я что, касатик, – забеспокоилась бабка. – Я ж не со злом. Я ж тебя хвалю. Ты сердобольный, Проша.

И пьёшь мало, и денег не берёшь. Другие…

– Ты зачем сюда пришла, бабка? – повышает голос "касатик", краснея.

– Дык это… вызывали. За самогонку, поди…

Старушка пригнула испуганно голову и заводила уголком платка по лицу, казалось, ещё немного, и она заплачет.

– Вот и отвечай. Следующий раз будешь знать, кого угощать, ? ворчит Прохор.

– Дык это старый Михей, паразит, – всхлипнула она без слёз. – Пить пьёт, а как помочь чево попросишь, не могёт. Не дала ему похмелиться… Да и то человек не по злобе сболтнул.

Во хмелю был. Он сам здесь, – кивает на двери. – Пришёл каяться. И старуха Настасея с ним. Ох, и шибко она его ругала. Ох, и ругала… Обещает, как накурят, так своей самогонкой вернут мне за туё, что у меня отняли…

Члены комиссии засмеялись. Старуха сконфуженно осеклась и подалась к столу.

– Тю! Че я трёкаю? Вы не слушайте меня, старую дуру… Вы уж это, – вытянутой рукой показала на двери, – им ниче не говорите. Ладно?

– Ладно, ладно, бабка. Прикуси язык, – буркнул Прохор.

Блондинка, наклонясь к председателю, что-то негромко ему сказала. Тот одобрительно кивнул.

– Татьяна Яковлевна, – обращается она к бабке. – Возьмите стул, присядьте.

– Вот спасибо, деточки, – обрадовано засуетилась старушка. Берёт стул у стены и ставит его на то место, где только что стояла. Садится, облегчённо вздохнув. – Ноги-т совсем, язви их, худы стали…

– Татьяна Яковлевна, вы о деле бы говорили. О том, о чём вас спрашивают.