Последние станут первыми

Ты Таньку первый раз видишь?

– Да.

– Ну, тогда спрос другой будет. Она в шесть поступила. Это Дмитрич виноват, по смене не передал. Он-то её как облупленную знает. Ты же и?нтер?

– Интерн.

– Оно и видно.

Фамильярность пришлось проглотить. Эдик в основном разрулил ситуацию, дальше дело за мной. Я подняла постовую сестру, назначила Таньке дополнительную инъекцию аминазина – притормозить – и вызвала экстренного хирурга.

Поспать в то дежурство так и не удалось. А наутро прогноз Эдика полностью сбылся. На пятиминутке я пробубнила, что Максименко Татьяна поступила в восемнадцать часов с диагнозом: олигофрения в степени имбецильности, психоз у олигофрена.

Ночью была психомоторно расторможена и нанесла себе повреждения в виде укушенных ран правого плечевого сустава. Сделана инъекция… Вызван хирург, произведена первичная обработка раны, назначено лечение…

Завотделением Вилор Алексеевич всё сильнее сжимал губы и к концу доклада сжал их в нитку.

– Так, – сказал он, не повышая голоса. – Напишите объяснительную.

Все свободны. Константин Дмитриевич, останьтесь.

Запойная санитарка Марина вылетела из больницы в тот же день. Эдик наверняка обо всём забыл после смены. На Таньке всё зажило через две недели. Но мне она снится до сих пор – обычно тогда, когда я еле жива от усталости. Тогда опять всплывал из глубины памяти, словно донный лед, позабытый ужас от превращения человека, – пусть больного, безумного, но человека – в воющего зверя.

Я проснулась от воя, он звучал наяву, но почти сразу же оборвался.

И я заснула вновь, сквозь успев подумать, что вой мне приснился.

Проснулась я поздно. Ладно, могу поваляться, сегодня приём с двух часов, а идти на работу – подняться на этаж выше… Я вылезла из постели, привычно пошла к окну и отдернула занавеску.

Сверху, сквозь металлическую решётку приямка, свешивалась человеческая рука. Ногти на ней были синими, а кожа серо-желтой.

Я долго, целую минуту, наверно, смотрела на неё как завороженная. Потом достала телефон и набрала 02.

Сеть была, но трубку никто не взял.

После пятого вызова, на который никто не ответил, я быстро оделась и вышла в коридор, тускло освещенный дежурной лампочкой. Четыре двери, в торце ещё две – в санузел и чулан. Раковина у меня своя, предмет зависти остальных обитателей нашей Вороньей слободки.

Рентгенолог Ашот повез жену к матери – рожать. Моя соседка через стенку, пухлая неунывающая Оля, упорхнула в отпуск – в Турцию, за личным счастьем.