Последние станут первыми

Цыц, говорю, забыли, чем ему обязаны? Напомнить? Был бы он человеком, давно бы уж спился, стольким его до гробовой доски водкой поить положено. Да он многих генералов умнее, правда, Ардоша?

Пёс покосился на хозяина и вновь уставился в ветровое стекло

– Ну, они и заткнулись. После мели хвостом: а можно ему колбасы дать? А почему он не берёт? Потому и не берёт, говорю, что умный. Сами эту дрянь лопайте, а его паёк дороже вашего стоит… Твою мать!

Машину так подбросило на ухабе, что я едва не откусила себе язык.

Чем ближе мы подъезжали, тем больше нарастали тревога и страх. До сих пор моей целью было вырваться живой из сумасшедшего города и добраться к Димке. И только сейчас я задумалась: а что там, в деревне? Жив ли Димка? Или… или он тоже стал «семьдесят третьим»? И что тогда? Есть ли обратный путь от «человека прямоходящего» – иначе назвать галдящую у реки биомассу язык не поворачивался – к человеку разумному?

Что-то подсказывало: этого пути нет, как нет пути от новорожденного обратно к эмбриону.

– Сюда поворачиваем?

– Да, да…

За окном мелькнула бело-синяя табличка «Хомутовка». Сейчас старый мост через безымянную речку, потом еще полкилометра в горку – и появятся первые дома.

– Смотри, смотри!

Ардон заворчал, а я вцепилась зубами в свой кулак, чтобы не закричать от страха и отчаяния. На берегу речки толклась группа «семьдесят третьих», и кое- кто из них стал задирать головы на шум мотора – мы как раз проезжали по мосту.

– Что они всё пьют, никак не напьются?

– Это корову на водопой два раза в сутки пригоняют. А человеку по жаре надо пить понемногу, но часто, – сказала я, надеясь, что голос не дрожит.

– Дальше куда?

– В центр, я покажу. Первомайская, двенадцать. На другом конце деревни пруд, там вся домашняя птица полощется: утки, гуси. Наверно, и эти… тоже все там. Короче, к пруду не показываемся, целее будем.

– Как же они воду находят, по запаху, что ли?

– Похоже на то.

Деревенская улица выглядела почти как обычно. Только слишком много распахнутых ворот и калиток. Ветер гонял яркий пластиковый пакет. Трупов не было видно.

«Семьдесят третий» попался навстречу за две улицы до Первомайской. Он ничем не отличался от тех, что остались в городе: так же брел неведомо куда, уставясь в пространство.