Любовные чары

Клим, помнится, рассказывал Марьяшке, сколько снегу навалило в ту ночь, когда она совершила убийство. Однако для девушки его слова – что пустой звук: она по-прежнему ничего не помнила о былом. Из новых Климовых уроков она усвоила прочно лишь один: научилась просыпаться прежде барина и исчезать из его постели до рассвета.

– И думать не моги, чтоб он тебя увидал рядом поутру, – наказывал Клим. – Такое для жены аль желанной сударушки. Ты же, хоть девка и ладная да пригожая, а все же оторва последняя, прости господи.

Ну за что прикончила того бедолагу? Убыло б от тебя разве? Зато жила бы сейчас дома.

Еще Клим твердил, что днем надо держаться с барином скромно, не глазеть на него. И вечером не соваться к нему, пока знака не подаст.

Марьяшка и не рвалась. Она даже от себя самой таила, что сердечко ее ежевечерне трепещет: позовет? не позовет? Он звал всегда, однако ни слова не слетало с его распаленных уст. Молчала и она. И только тяжелое, прерывистое дыхание сопровождало неутомимое любодейство.

На ощупь она знала каждый изгиб его стройного тела, однако днем глаза его всегда были как лед, и губы на замке, а голос, как ветер за окном. Марьяшке никакого труда не составляло робеть, забиваться в уголок возка… и с нетерпением ждать, когда настанет ночь.

Итак, Клим отбыл восвояси, пожелав милостивому барину, одарившему кучера увесистым кошельком, божьего покровительства. Того же он пожелал и Марьяшке, сокрушавшись тем, что та так и не приноровилась чистить господскую обувь.

Слава богу, хоть штопку да шитье вспомнила!

Теперь они путешествовали в дилижансе. Сидели в длинной карете на лавках, прибитых вдоль стен, в компании с другими путешественниками. Багаж увязан был на крыше. Барин купил Марьяшке толстенный клетчатый платок, и она сидела, завернувшись в него с головой. Платок был огромный и назывался пледом.

Барин теперь язык по-русски не ломал – учил Марьяшку своей иноземной речи: ведь ей теперь предстояло навечно привыкать к чужому.

И не мог скрыть удивления, сколь легко она запоминала новые слова. Через неделю, миновав без задержек Пруссию, она преизрядно понимала и говорила на его языке. Однако в стране, именуемой Францией, барин изъяснялся только по-французски и настрого запретил Марьяшке звук молвить по-английски. Впрочем, несколько нужных слов она выучила и из нового языка – с прежней легкостью. Смысл почти всего, что она слышала, оказался ей понятен, и барин снова был изумлен.