Любовь как смерть

Чудилось, он желал непременно проникнуть взором под синий шелк и жесткую ткань корсета, чтобы выяснить, какого цвета соски у его невесты: коричневые, коралловые или лиловые. Да ладно, хоть не пытался заглянуть ей в глаза – не то увидел бы такую тоску беспросветную, что, может быть, и сам бы затосковал, озадачился… нет, ускакал! И эта вертихвостка, красотка рыжая, цесаревна Елизавета, унеслась вместе с ним, так высоко подобрав юбки, чтоб не мешали быстро бежать, что ее стройные ножки, обтянутые наимоднейшими зелеными чулочками с золотыми, серебряными и желтыми стрелками, открылись чуть не до колен к восторгу всех, кто это видел.

Но еще пуще обрадовались окружающие, когда Елизавета (нечаянно или намеренно – только ей известно) споткнулась, и грудь ее на миг вовсе выскочила из корсажа… Ну что ж, хоть Мария и ощущала всей кожею ненависть к себе этой цесаревны с бойкими глазами, а все ж не могла не признать, что Елизавета – само удовольствие, пыл чувств и страстей. И она понимала, что именно тот неугасимый огонь, которым откровенно пылала Елизавета, а вовсе не ее сдержанная красота, возжег очи прекрасного Петра Сапеги, когда он склонился перед своей бывшей невестою и нижайше пригласил ее в менуэт.

Следовало бы отказать, однако не отказала. Ощутив значительное пожатие его пальцев, почувствовала себя неловко и смешно, а ведь Сапега, конечно, хотел пробудить в ней память о былом!

Маша заученно раздвинула губы в улыбке – хотя улыбка сия была исполнена уныния и печали.

Сапега, коему она предалась всем пылом юного сердца, отвернулся от нее по одному мановению властительной руки.

А мальчик, назначенный ей в мужья, умчался гонять по полям, по лесам, не проявив к невесте и доли той нежности и любезности, каких от него ожидали хотя бы из соображений учтивости!

«Ах, да нужна ли мне его учтивость! – с отчаянием подумала Маша. – Нежность его, любезность притворная – мне на что?! Любви надо мне, истинности чувств! Ужели все мужчины не умеют любить и не бывают постоянны?!»

Она зло выдернула руки из чересчур уж осмелевших пальцев Сапеги и испытала легкое подобие удовольствия, увидав, как он обескуражился и даже струхнул.

– Я устала! – сквозь зубы процедила Мария, и Сапега на подгибающихся ногах отвел ее к креслу. Она не удостоила его взгляда, и поляк стушевался, с тоской поняв, что вступление в новую блестящую должность фаворита откладывается, пожалуй, до неопределенного времени.

Мария тут же забыла о нем и вгляделась в толпу, выискивая батюшку.