Любовь как смерть

Горбунья в сверкающем златотканом платье (верно, та самая Варвара, которую немало лаял дядюшка) стояла, занеся чрезмерно длинную при ее росте руку для новой пощечины, хотя от двух первых-то уже пылали щеки у высокой, тонкой, весьма богато одетой особы, которую крепко держал за локти черноглазый, мрачный и бледный, в черном шелковом бешмете…

Тот самый черкес! Его-то князь Федор признал с одного взгляда, испытав невыразимый восторг при виде трех немалых синяков, испятнавших это раздражающе-красивое лицо, и в лепешку вспухших губ.

Но, похоже, Бахтияр оказался не столь приметлив и не более чем с холодным любопытством бросил взгляд на незваного гостя – впрочем, сделав все-таки осторожный шажок назад, так что теперь могло показаться, будто девушка просто так стоит, прислонясь к нему, заложив руки за спину. Но даже от Бахтиярова маневра не исчез румянец с ее милого, красивого лица, не высохли слезы на прекрасных темно-серых глазах, не выцвели позорные следы на щеках, а потому князь Федор счел себя вправе провозгласить – вполне вежливо, однако не в силах все же скрыть возмущения:

– Осмелюсь ли осведомиться, что здесь происходит?!

– А ты что за спрос? – более чем неприветливо покосилась на него горбунья, все еще помахивая в воздухе своей цыплячьей лапкой, которая, верно, так и чесалась – нанести новый удар.

 – Звали тебя? Чего приперся?

Князь Федор дорого заплатил бы сейчас, чтобы взять «убей-буф-мерина» за шкирку да и вышвырнуть в окошко, однако ж она была какая-никакая, а все-таки женщина, так что князь решил отвести душеньку на более достойном противнике.

Он сделал шаг к Бахтияру. Тот попятился, однако Федор оказался проворнее и, выбросив руку вперед, схватил черкеса за черную прядь у виска с такой внезапностью и силой, что Бахтияр взвыл, воздел от боли руки – ну и, понятно, выпустил свою пленницу, которая тотчас метнулась в сторону, бросив на спасителя исполненный стыда и муки взгляд… и в это мгновение он узнал эти глаза, уже смотревшие на него однажды с таким же выражением.

Это была она! Эта красавица с темно-русой, прелестно причесанной, чуть-чуть припудренной головкой, в жемчужно-сером платье с кружевными вставками, каждая из которых, на опытный взгляд Федора, стоила в Париже целое состояние, с баснословными жемчугами на шее… Это была та самая «крепостная», которую князь столь замечательным образом вырвал из лап черкеса! Та самая, тронувшая сердце Федора своей беспомощностью и нежной красотой.