Пленник богини любви

Иногда они до самого рассвета бродили под стенами дворца, и мало кому хотелось узнавать высоту их прыжков.

Магараджа также уведомил, что шальные даконты, лесные разбойники, рассеянные по этим горам, часто пускают свои стрелы в европейцев из одного лишь удовольствия отправить к праотцам ненавистного им чужеземца.

Ну ладно. Василий умел понимать с полуслова! Желает владыка Такура хотя бы на ночь посадить под арест неблагодарного гостя, сгубившего баснословное сокровище его сада, – что ж, это его хозяйское право, и Василий, конечно, должен смириться и дать ему сию маленькую сатисфакцию.

Поэтому он покорно омылся в каменной чаше в углу своей опочивальни, щедро облившись водою из множества медных кувшинов, которые едва успевали подносить двое слуг, а затем, надев белое ночное одеяние туземного образца (своими легкими складками оно, чудилось, само собой навевало прохладу), возлег на широчайший постамент под балдахином, оказавшийся кроватью.

Он утомился и переволновался за день, но сна не было ни в одном глазу. Лежал и пялился в темноту. В углу что-то поблескивало. Василий не поленился пойти поглядеть – это оказался забытый служителями кувшин.

Вернулся в постель, повертелся с боку на бок, вытянулся на спине, потом не удержался и поглядел на медный отсвет в углу. Этот кувшин странным образом тревожил его. Василию приходилось читать арабские сказки, и он был наслышан о рыбаке, который нашел однажды на берегу моря такой же вот запечатанный медный кувшин, а в нем…

«Что за чушь, вечно они каких-то вредных старикашек в эти кувшины запихивают! Нет чтобы голую красавицу-баядерку туда заточить.

Ты ее освобождаешь, а она в благодарность готова тебя триста раз за ночь ублаготворить!» – мечтательно подумал Василий, которого перед сном и всегда-то было трудно угомонить, а после затянувшегося телесного поста и вовсе трудно приходилось.

И тут он увидел, что кувшин вдруг взмыл футов на пять в вышину и медленно поплыл к выходу.

Василий только в первое мгновение глаза вытаращил, но тотчас смекнул, что кто-то из слуг вспомнил о забытом кувшине и воротился за ним, а опасаясь обеспокоить сагиба-чужеземца, завернулся в черное и почти совершенно слился с темнотой. Черт бы с ним, конечно, однако Василию страшно как не понравилось, что в его опочивальню так бесцеремонно вторгаются.