Роковая любовь немецкой принцессы

Однако брови его изумленно взлетели, когда в каюте показались две фигуры – мужская и женская.

Разумовский поклонился.

– Ну вот, Андре, – сказал Павел, даже не затруднив себя тем, чтобы поздороваться, – ну что ты с ней будешь делать?! Поклялась зарезаться, коли не сопровожу ее к тебе.

– Хм, – сказал спокойно граф Андрей, грядя на изящную фигурку, замершую при дверях, и пытаясь угадать, кто скрывается под этим необъятным черным мужским плащом. Кое-какие предположения у него были, но все же он остерегался ошибиться и не рисковал брякнуть что-то вроде «дорогая Натали», или «милая Эдокси», или «прелестная Зизи».

 – Дивлюсь такой чести… или, напротив, должен дивиться глупости?

– Да как хотите назовите, – воскликнула девушка, отбрасывая с лица капюшон, и граф Андрей похвалил себя за предусмотрительность, потому что это была никакая не Натали, не Эдокси и не Зизи, а также, к слову сказать, не Надин, не Лиди, не Элиз, не Татиана, не Аннет, не… не… не… а была это Фифи Алымова, которую, с легкой руки императрицы Екатерины Алексеевны, все звали просто Алымушка.

И это прозвище подходило ей куда больше, чем тяжеловесное – Глафира и насмешливое – Фифи.

И вновь придется слегка отклониться от сюжетного курса, уже проложенного автором подобно тому, как капитан Разумовский проложил курс для своего корвета! Без некоторого знакомства с Алымушкой никак не обойтись… ведь и она сыграет немалую роль в предстоящих событиях!

Глафира Алымова родилась после смерти своего отца, Ивана Акинфиевича.

Мать, Анна Васильевна, имевшая и других детей, принадлежала к числу тех женщин, которые всю жизнь свою ставят на карту мужской любви. Это свойство, скажем сразу, Глашенька от нее унаследовала и вскоре вполне проявит…

Вернемся, впрочем, к ее появлению на свет. Госпожа Алымова желала вполне предаться горю и, чтобы ей не мешало в этом занятии новорожденное дитя, удалила с глаз долой девятнадцатидневную дочь. Добрая монахиня взяла девочку под свое покровительство и была ее восприемницею. Глафиру крестили этим именем потому, что так завещал отец.

На крестинах мать соблаговолила передумать и взяла дочь к себе. Глашеньке постоянно твердили о нерасположении к ней матери, однако она не чувствовала себя обделенной: ведь точно так же Анна Васильевна относилась к другим детям. Вся жизнь, чудилось, умерла для нее вместе с мужем.

Когда, семи лет, девочку поместили в Смольный монастырь, она начала понимать, сколь многого была лишена с самого раннего детства.