Последнее лето

– И чего это человек врать так любит? – хмыкнул Бубнов. – Всегда – как перед следователем стоит, право!

– Видно, вранье-то приятнее правды… – задумчиво сказала Наташа. – Я – тоже…

– Что – тоже? Дальше?! – насторожился Барон.

– Выдумываю… – пояснила Наташа. – Выдумываю и – жду…

– Чего? – допытывался Барон.

Наташа смущенно улыбнулась:

– Так… Вот, думаю, завтра… приедет кто-то… кто-нибудь… особенный… Или – случится что-нибудь… тоже – небывалое… Подолгу жду… всегда – жду… А так… на самом деле – чего можно ждать?

Она замерла, уставившись в зал, словно там искала ответа на свой вопрос.

И другие актеры тоже замерли в тех позах, в которых их застала реплика Наташи. И они о чем-то вопрошали зрителей взорами…

В эту минуту из-за кулис послышался проникновенный баритон:

Камень на шее и руки в оковах —

Вот моя жизнь. Я устал.

Я истомился под гнетом лишений суровых,

Я в бездну отчаянья пал.

С этими словами на сцену вышел стройный молодой человек с мрачным взглядом красивых темных глаз.

Лицо его было бледно… Сашенька почувствовала, что от ее лица тоже отхлынула кровь.

– Вознесенский! – раздался из зала восторженный девичий крик. – Душка! Обожаю!

И – аплодисменты, визг!

Ну да, это был именно тот человек, из-за которого театр нынче весь пропах геранью: премьер драматической труппы Игорь Вознесенский. У него была внешность типичного идола девиц и дам, легко оставляющего рваные раны в их нежных сердцах и привыкшего к своей баснословной популярности.

Вознесенский поклонился со скромной улыбкой, как бы сам дивясь восторгу публики, а потом поднял руку, призывая к тишине. И она явилась, словно по мановению волшебной палочки, так что Вознесенский смог дочитать стихи:

Помощи! Помощи! Руку подайте мне, братья!

Целое море огня —

Жгут мою душу обиды, сомненья, проклятья, —

Други, спасите меня!

Освободите от ига и дайте свободу,

Дайте мне место в бою!

Дайте лишь волю певцу – я родному народу

Райские песни спою.

Мне их с младенчества звездные ночи шептали,

Пел мне их солнечный луч.

Мне их под говор ручья хоры птиц щебетали.

Гром их гремел из-за туч.

Я не забыл эти песни, я помню, я знаю, —

Хлынут потоком оне.

Только бы воля моя… я в тюрьме погибаю…

Да помогите же мне!..

С надрывом выкрикнув последние слова, он бессильно уронил темно-русую голову – и тотчас в нее ударилась брошенная чьей-то меткой рукой герань.