Тайна Зинаиды Серебряковой

Мужчины смотрели, как она мечется внутри оградки, натыкаясь грудью на памятник, на прутья… Потом, споткнувшись, она упала на колени прямо на могильную плиту и, вскрикнув от боли, открыла лицо.

Прямо напротив ее глаз оказалось Костин портрет: черно-белый эмалевый овал. Русые, сильно поредевшие волосы, равнодушные глаза под набрякшими веками. «А я его таким не помню, – со странным раскаянием подумал Струмилин. – Сколько мы не виделись? Два года? Да, два года. Поэтому я и Соню не знал. Да уж, такую-то – век бы не знать!»

И тени не осталось от мгновенной вспышки восторга, охватившего его при первом взгляде на эту женщину.

Струмилин не был ханжой, вот уж нет, никогда не был, он понимал, что в жизни всякое может случиться, от измены – как от сумы и от тюрьмы! – не стоит зарекаться, однако в теории все легко и просто, а видеть это белое тело, сплетенное с черным…

Струмилин перевел дыхание и почти безучастно смотрел, как Соня встала с плиты, всхлипывая, вывалилась в калитку, чудом не зацепившись за острия оградки своим развевающимся жакетиком, и побрела прочь, натыкаясь на все заборы.

Она тащилась еле-еле, и чем дальше удалялась, тем больше становилась похожей на подбитую черно-серую птицу.

Наконец она свернула на тропинку, ведущую к большой дороге, и скрылась из глаз.

Сразу стало легче. Струмилин собрал с травы и со стола фотографии, стараясь складывать их картинками внутрь, чтобы ничего больше не увидеть, но то и дело бросались в глаза сплетенные, разноцветные руки и ноги, это лицо, эти волосы… Однако теперь он был спокоен, как лед.

И голос его был ледяным, когда Струмилин произнес:

– Ты был совершенно прав, Валера. Эта баба просто недостойна жить.

* * *

– Выходим и не рыпаемся, – сладким голосом сказал Рыжий, подавая руку. Он стоял у открытой дверцы, а внутри машины каждое Лидино движение страховал пистолетом Серый. Она их так и называла про себя, этих разбойничков: по преобладанию оттенков. Надо же их было как-то обозначить, в конце концов!

– Сонечка, ни звука! – Рыжий сделал резкое движение, и из длинного рукава джинсовой рубахи в ладонь скользнуло узкое, длинное лезвие ножа.

 – Если до смерти не убью, то порежу крепко, не посмотрю на твою красоту. У нас ведь сегодня – последний шанс, если ты в курсе дела.

– Нет, – честно призналась Лида, на деревянных ногах тащась рядом с Рыжим, накрепко вцепившимся в нее. – Я не в курсе никакого дела.