Лермонтов как поэт декаданса. Опыт исследовательского анализа

)

Буйство стихии – это покой для лирического героя Лермонтова того периода. Его герой чувствует в себе необъятные силы, он способен двигать и повелевать стихией, способен изменить мир к лучшему:

…О, я как брат,

Обняться с бурей был бы рад!

Глазами тучи я следил,

Рукою молнии ловил…

(«Мцыри», 1839 г.)

Лирический герой считает стихию родственной своей душе:

Забыл печали бытия

И бурю братом назвал я

(«Боярин Орша», 1835-1836 гг.)

Лирический герой в романтических произведениях Лермонтова осознаёт своё одиночество, но отнюдь не страдает от этого, так как находит отдушину и отраду в бунтарстве.

Я не крушуся о былом,

Оно меня не усладило.

Мне нечего запомнить в нём,

Чего б тоской не отравило!

(«Стансы», 1830 г.)

Возникает мотив тоски, гнетущей, ложащейся камнем на душу лирического героя, и причина этой тоски – прошлое, потому что романтические надежды и ожидания оказались мифом, мыльным пузырём, который лопнул, а внутри – пустота.

Ответа на любовь мою

Напрасно жаждал я душою –

(«Стансы», 1831 г.)

и поэтому лирический герой добровольно выбирает удел одиночества. Оно – его родная стихия, только в одиночестве он чувствует себя хорошо и привольно. Он не нуждается в друге: тот ему только помеха:

Я к одиночеству привык,

Я б не умел ужиться с другом:

Я б с ним препровождённый миг

Почёл потерянным досугом.

(«Стансы», 1830 г.)

Лирическому герою тяжело жить в мире суеты и порока, где он – лишний, и он уходит в добровольное изгнание. Его никто не жалеет – и ему никого и ничего не жаль, он расстаётся с такой жизнью без сожаления:

На светлый запад удалюсь,

Вид моря грусть мою рассеет,

Ни с кем в Отчизне не прощусь,

Никто о мне не пожалеет.

(«Стансы», 1830 г.)

Лермонтов предполагал, что его стремления способствовать изменению жизни в лучшую сторону окажутся тщетными, поэтому он начинал расценивать свои силы как ничтожные?

Как беден то, кто видит наконец,

Своё ничтожество, и в чьих глазах

Всё, для чего трудился он,

На воздух разлетелось…

(«Ночь. I», 1830 г.)

Это одна из первых черт усвоенной им байроновской мрачности.