Когда цветет олива

Маша поставила перед Розой чистую тарелку, ненароком коснувшись женского плеча.

– Торопилась домой, – отозвалась Роза. – Вроде дождь накрапывал.

За окном догорал красный закат, туч не было и в помине.

Но после обеда, оставшись наедине с женой, Франческо с превеликим удовольствием рассказал о похождениях гостьи из России, не забыв при этом упомянуть Алфредо.

– Представляешь, она за одно утро познакомилась сразу с двумя недругами нашей Карлы. А что будет дальше? – но в голосе мужа Роза слышала больше восхищение, чем досаду.

 – Ты заметила, на каких тарелках мы сегодня ели? Отец ни слова ей не сказал! Видела бы это Карла…

– Твоя любимая Карла назвала нашу дочь дьяволицей! – не сдержалась Роза и зашлась в рыданиях.

Под удивленным взглядом мужа слезы градом катились по щекам, а от нервных всхлипов началась икота. Из соседней комнаты примчалась Пэскуэлина.

– Мамочка, мамочка, не надо плакать, не надо! Я не хотела, не хотела, – шептала она на самое ухо, в порыве нежности обнимая Розу за шею.

– Что происходит у вас? – не выдержал Франческо накала страстей. – Почему ты плачешь, Роза? Объясни, что случилось!

– Посиди с Линой, – попросила вдруг жена и, не дожидаясь ответа, выскочила за дверь, оставив и дочь и мужа с раскрытыми ртами в полном недоумении.

Маша домывала посуду и прислушивалась к итальянским новостям, доносившимся из гостиной. Чтобы не мешаться на кухне, Марио уютно расположился перед телевизором с графинчиком вина и уже откровенно клевал носом, пропуская важные события с неаполитанского побережья, куда из Африки каждый день причаливали катера, контрабандой перевозившие сотни беженцев из Ливии.

Поток людей увеличивался с каждым днем, но все они стремились в Рим, мечтая получить европейское пособия, а главное – квартиру.

Варенье получилось слишком сладким, на вид напоминало деготь, но пахло восхитительно. Рецепт Маша выискала на просторах интернета, по пунктам отработала всю технологию процесса и была горда собой неимоверно. Хотя по выражению лица Марио смутно догадывалась, что ее трудовой порыв остался неоцененным и до конца непонятым.

Инжир в Сан-Стефано воспринимался как груша-дичка под Саратовом. Рос сорняком, созревал в любых погодных условиях, нещадно склевывался птицами и, оказываясь на земле, без жалости топтался ногами местных жителей. Но свой первый опыт на хозяйском поприще сама Маша оценила высоко и сдаваться не собиралась, если учесть, сколько было потрачено на варенье сил и сахара.