Заявка в друзья

За неделю до выписки лечащий врач долго объяснял последующий уход, протягивал какие-то глянцевые буклеты и белые визитки патронажных сестер. Но слово «поздно» в его тихой речи проронилось два раза, и все остальное для Олега потеряло всякий смысл. На следующий день в дверях палаты он столкнулся плечом с полуседым мужичком. Незнакомец сбивчиво пробормотал извинение, и Олегу пришлось посторониться, но заплаканные глаза за окулярами очков разглядеть все-таки успел. Возле прикроватной тумбочки он заметил пакет из супермаркета с натуральными соками и детским питанием.

Три алые розы на длинных ножках лежали на подоконнике, сиротливо ждали вазу с водой, но в палате не нашлось даже пластиковой бутылки. Зашла медсестра, сменила на штативе раствор и со словами «нельзя, здесь не положено», по-хозяйски прикарманила букет. Возражать никто не стал. Пациентки или спали, или притворялись спящими, с интересом ждали развязки и заранее сочувствовали.

В тот день он первый раз видел любовника жены, но понял это, когда перевез Ирину из больницы домой.

Через месяц одним дождливым вечером они снова столкнулись у подъездной двери. Драповое пальто и фетровая шляпа скрывали силуэт незнакомца, но приметные очки и красные испуганные глаза выдали его с головой. Положение создавалось неприятное, странное, попахивало дешевым фарсом, но жена молчала, а докапываться до истины было слишком поздно.

На инъекциях она продержалась целых два месяца. Но тянулись они долго, в бесконечных заунывных дождях, мокрых листьях и бессонных ночах, когда заканчивалось действие морфина, и боль возвращалась.

С помощью сиделки он усаживал жену возле окна на каких-то полчаса и уходил на работу, зная, что та блуждающим взглядом будет созерцать мокрые крыши домов там, внизу, сквозь сизую пелену дождевого тумана, где жили счастливые, относительно здоровые люди. Приближающийся исход она приняла сразу, и он ощутил это по упорному молчанию и вялой кисти левой руки, правой она почти не шевелила, рука стала усыхать.

Вечерами они оставались одни.

Это время сделалось самым неприятным в их отношениях. Ему казалось, что для скорейшего выздоровления нужно еще что-то сделать, пригласить другого врача, самого лучшего, купить других лекарств, самых проверенных, заграничных, чтоб наверняка. Но все его предложения натыкались на молчаливую стену и отрешенный взгляд, в котором, что самое поразительное, он не замечал животного страха, а одно безразличие к собственной судьбе, к бренному существованию.