Слеза Евы

Александр даже жаловался директору лицея, что его воспитанники обобрали все яблоки в царском саду. В ходу была легенда, что как-то летней ночью Пушкин видел купающуюся в пруду Елизавету Алексеевну.

– Я читала, что лицеистом Пушкин был все время в кого-нибудь влюблен.

– Э-э-э… Не путайте влюбленность в смертных женщин с бессмертной любовью к богине. Помните? «Я, вдохновленный Аполлоном, Елизавету втайне пел!»

– Как у Петрарки и Беатриче?

– Да! Пока еще я не знаю, как серьга императрицы могла оказаться у мальчишки-лицеиста, но допускаю, что это вполне возможно.

Надо вернуться к воспоминаниям бывших лицеистов. Вдруг где-то что-то проскочит.

Но Глафира, глядя на его горевшие лихорадочным румянцем щеки и полубезумные глаза, решила, что больше потакать его капризам не будет.

– Олег Петрович, вы ужасно устали, и сегодня я уже не могу позволить вам никакой нагрузки.

– Подождите, голубушка Глафира Андреевна. Я ведь не сказал, что брошусь на поиски с низкого старта. Позвольте только закончить историю об отношениях поэта и императрицы.

– Завтра.

– Нет, сейчас.

– А лекарство за вас кто будет принимать? Пушкин?

– Умоляю, умнейшая и славнейшая Глафира Андреевна, не поминайте Александра Сергеевича всуе!

– Хорошо, не буду! Не волнуйтесь только!

– Да как же не волноваться, голубчик мой! Ведь вам самой ужасно интересно. Так?

– Так, но…

– Вы думаете, что я устаю от роли рассказчика? Отнюдь! Поверьте, так я отдыхаю!

– Только сначала переложу вас на кровать, договорились? Через час у нас массаж, будете уже готовы.

Бартенев помогал ей сильными руками, и вдвоем они благополучно переместили его на кровать.

– Помните, я давеча упомянул о Донжуанском списке Пушкина?

– Конечно. Даже в школе о нем рассказывают.

– Неужели? – поразился Бартенев. – Не знал, что эта тема включена в школьную программу. Так вот, среди женских имен в нем есть одно неназванное. Пушкин обозначил его двумя латинскими буквами «N». В разные годы исследователи доказывали, что под ними скрываются то Мария Раевская, то Наталья Кочубей.

Ерунда, я считаю. Речь шла о самой главной любви поэта – Елизавете Алексеевне Романовой, жене Александра Первого. Только ее имя он не посмел назвать в длинном списке своих душевных привязанностей. И не только потому, что она была императрицей. Это женщина другого толка. Рядом с ней все остальные – просто «колхоз», как сказала однажды одна известная писательница.

– Он любил ее платонически?

– Без вариантов.