Брошь с черным опалом

Тетка сгребла тряпки, ведро, перчатки, бутылки со всякими моющими средствами и не торопясь удалилась. Ну, и как он мог забыть, что в доме посторонний человек? Стареет, что ли?

Поел Марк только после того, как надел джинсы, носки и причесался. И тут спохватился, что не поинтересовался, ела ли уборщица. Обнаружив ее в туалете оттирающей унитаз, он голосом наследного лорда предложил не стесняться и брать все, что найдет в холодильнике. Уборщица посмотрела на него, как ему показалось, надменно и ответила, что с его стороны это очень любезно.

Весь день тетка его раздражала. Она шуровала по всему дому, чистила, мыла, скребла и все это делала слишком громко. Причем больше всего бесило то, что делала она все руками, ползая на коленках. Проходя мимо, Марк небрежно заметил, что в доме полно всяких приспособлений для облегчения труда уборщиц. Странная женщина снова, как утром, посмотрела на него надменно и спокойно ответила, что непременно воспользуется «приспособлениями» в следующий раз, а сейчас придется мыть по старинке, на карачках, потому что дом очень запущен, грязи много и если не выгрести из всех углов, то результат уборки будет сомнительным.

Полдня Марк работал, но выходило плохо. Мешали мысли о жене, ее непонятной замкнутости, даже отчуждении. Смерть отца заставила Ниночку измениться или что-то другое? Почему-то казалось, что дело не в уходе Генриха. Руфа рассказывала, что даже в подростковом возрасте Нина достойно пережила гибель матери, быстро оправилась, а ведь Мария была ей гораздо ближе отца.

После похорон Генриха Нина первое время вела себя достаточно ровно. Съездила в Иерусалим, выполнила просьбу отца. И после поездки вдруг стала какой-то непривычно нервной. В чем дело? Их брак стабилен, кажется, они вполне довольны друг другом. Или не вполне? Он-то где мог накосячить? За три года после свадьбы они почти не ссорились. Мир, дружба, спокойствие – их девиз.

В конце концов стало ясно, что думалось плохо. Мыслишки были какими-то уж слишком примитивными, прямо скажем, убогими.

Как-то не получался у него психоанализ. Тревога, впрочем, не проходила, но, решительно выбравшись из-за стола, Марк решил, что раз садовника жена нанять не смогла, то не грех самому встать к станку. В подарочной дедовой фуфайке и кирзовых сапогах, рассчитанных, как известно, на солидного потребителя, он до темноты обрезал кусты вдоль дорожки, сгребал листья и гнал от себя бессмысленные раздумья.