Медвежье молоко

– Тогда позвольте еще раз посмотреть ваши документы?

Вероника Витальевна протянула руку и долго крутила паспорт, просматривая страницы на свет и раздувая ноздри, чем неуловимо напомнила Белого.

– Налицо явное магическое вмешательство, – признала она, возвращая наконец паспорт. – Возможно, очень темная и очень сильная магия. Гораздо сильнее того, с чем я сталкивалась ранее. И все же не советую вам идти в Лес, вам нужно восстановить силы.

– Все равно.

– Это может быть опасно! – полицейская поднялась тоже.

 – А вы не в той форме, чтобы блуждать по Лесу в одиночку! Поверьте, там водится что-то похуже русалок и мертвецов! Попробуете ослушаться, и я запру вас в камере на трое суток за хулиганство!

– Это шантаж, – побледнела Оксана.

– А Лес – не увеселительная прогулка на шашлыки! – она положила на плечо Оксаны ладонь и добавила уже мягче: – Пусть розысками пропавших занимаются специалисты, вам же настоятельно советую отдохнуть. И заодно подумать, кому вы могли насолить? Кому так важна ваша дочь? Родственникам? Мужу? Общим знакомым?

Вздрогнув, Оксана отстранилась, и это не осталось незамеченным.

– Вижу, вы знаете, кому, – подытожила полицейская. – А значит, расскажете мне. Давайте потратим оставшееся время именно на это.

И она достала из папки чистый бланк.

11. Кто ты будешь такой

Снилась полная луна, кроваво-красная и ужасающе огромная. Отчетливо проступали все кратеры и пятна, и Белому нравилось думать, что эти пятна – острова древнего Леса, который царствовал с начала сотворения земли в незапамятные времена карбона.

Бежалось легко: лапы пружинили по влажному мху, в косматой шерсти гулял ветер, и было страшно и сладко. В такие моменты Белый чувствовал себя по-настоящему свободным, по-настоящему живым.

Мир, доселе ограниченный стенами детского дома и заключенный в замкнутую бесцветную петлю дом – школа – дом, оказался насыщен цветами, запахами и звуками. А еще кровью.

Конечно, кровью.

В тот день отгрузку осуществляли небрежно, тащили говяжьи ребра, свиную вырезку и кости на холодец. Слегка подмороженное, мясо пахло до одурения сладко, и Герман, повинуясь еще неизведанному, но острому чувству, украдкой подхватил кусок брюшины. Он съел ее за мусоркой, давясь жилами и задыхаясь от нахлынувшего наслаждения. Кровь текла по рукам, так что пришлось долго оттирать их о траву, а потом застирывать изгвазданную рубашку.