Рыжий клоун. Роман

Моих родителей не стало задолго до рождения Симоны, поэтому отыскивать связи в нашем сиротстве было бы глупо.

– Было бы глупо, – повторила она, поднявшись. – Но, тем ни менее, связь между вами существует.

– Вы шутите? – растерянно улыбнулся Шарль. Симона подняла голову. Взгляд полный отчаяния. Ещё миг и слёзы польются из глаз.

– Аспазия не шутит, – перестав барабанить по столу, сказал Шварц.

– Симона, ты знала, знала об этом? – прошептал Шарль, побледнев. Она прикусила губу, отрицательно мотнула головой.

– Она не знала, – сказал Шварц, поднявшись. Симона осталась сидеть. Её тело, облаченное в траурно-торжественное платье, напоминало памятник скорбящей. Шарлю показалось, что она окаменела. Слеза, текущая по щеке, говорила о том, что Симона живая, что для неё это сообщение такая же неожиданность, как и для него. Шарль опустился перед ней на колени, взял руки в свои, проговорил:

– Симона, не плачь, умоляю. Быть может, господин Шварц ошибается. В завещании твой отец ничего не говорит о нашем родстве.

Он просто называет мое имя. Но Бенош – вовсе не фамилия. Это – мой сценический псевдоним. Я – рыжий клоун Бенош. Кроме имени Шарль и смутных детских воспоминаний у меня от родителей ничего не осталось.

– А как быть с родинкой в виде запятой на правом предплечье? – спросила Аспазия.

Шарль повернул голову, посмотрел на неё снизу вверх, спросил:

– Откуда вы знаете?

– Джордж Стовассер рассказывал мне, – ответила она и глянула на Шварца. – Пора показать им письмо Джорджа.

Проводите их в кабинет. Я больше не могу наблюдать за тем, что здесь происходит, – она повернулась и, шурша своей шоколадной атласной юбкой, удалилась.

– Пойдёмте в кабинет, – сказал банкир, взяв Симону за руку. Шарль пошёл следом.

– Когда я говорил Лелэ о том, что отношусь к Симоне, как к младшей сестре, – думал он, – я пытался скорее убедить себя, а не её, что так оно и есть. Но сейчас, когда нам приписывают родство, я вне себя от ужаса. Я раздавлен осознанием того, что безумно влюблен в собственную сестру.

Я только сейчас понял, что все мои чувства настоящие. Настоящие! Смогу ли я когда-нибудь испытать что-то подобное, или у меня возникнет боязнь нового разочарования? Зачем любить, зачем? Офелия у принца одна – Симона Стовассер. Но…

– Проходите. Присаживайтесь, – сказал Шварц, распахивая двери кабинета.

Шарль вошёл, осмотрелся. Вдоль стен от пола до потолка – книжные шкафы со стеклянными дверцами. Большой кожаный диван.