Рогнеда

А у сироты, знамо дело, работы – делай, не переделаешь…

Как-то раз один мужик из соседней деревни попросил девчушку на мельницу съездить, зерно ему смолоть. Настенька согласилась, конечно, но на душе у неё кошки скребли, не то мельника побаивалась, не то предчувствие какое-то нехорошее было. Выдвинулась она в тот раз поздней обычного, после полудня далеко уже было, утром-то она едет и песни поёт, а тут что-то страшно стало. Чудилось ей, будто в кустах кто сидит или с дерева наблюдает. Не по себе сделалось ей, едет, вожжами подёргивает, коня поторапливает, а саму страх берёт.

– Давай, Гнедко, давай, родной, поторапливайся. Нам бы до темноты в деревню вернуться, жутко очень…

А конь у неё умный был, что человек, понял хозяйку, прибавил шагу. Вот уж мельницу видно, проехала она пустой дом, озирается, мельника нигде не видно. Настя решила позвать его:

– Дядька Серафим, ты где?! Это я, Настя с Пчелы, привезла пшено… – вжав голову в плечи, позвала она негромко.

В ответ тишина, только пустые ставни дома скрипят, ветер в них гуляет.

– Дядька Серафим! – отважилась громко крикнуть она. – Ты где?

– Что кричишь?! Я не глухой, телега твоя так скрипит, за версту слышно, того гляди развалится, починить её надо, – отвечал мельник, появляясь из-за дома. – А ты что, дурная твоя голова, ночь уж скоро, а ты только едешь?! Я-то свою работу сделаю, не боись, только ты вот как домой в темноте поедешь? Мало ли зверья ходит…

– Ничего, как-нибудь доберусь! Чай, не впервой, – храбро заявила Настя, спрыгнула с телеги, погладила коня.

 – Мне не привыкать, да и Гнедко дорогу знает, довезёт, родимый.

– Ну и дела… Ладно, что лясы-то точить, давай работать, пока ещё светло, – проворчал мельник и заковылял к мельнице, неся на плечах мешок с зерном. Девчушка кружилась возле него, стараясь помочь.

– Сядь, угомонись! Только мешаешь! Без тебя быстрее сделаю, – пробубнил Серафим.

– Да как так-то, дядька?! Не могу без дела сидеть, пока ты работаешь, плохо мне от безделья.

Давай хоть мешок подержу, пока мука сыплется, – брови её взлетели вверх, глаза приняли такой умоляющий вид, что отказать ей не было сил.

– Ладно, держи мешок!

Так они и трудились вдвоём. И нелюдимый Серафим каждый раз, когда поглядывал на девушку, улыбался, и на душе у него становилось светло и радостно. Как будто жизнь к нему возвращалась, глаза его искрились от счастья. Да и Настенька уже не сторонилась его, не пугалась его злобного вида.