Про котов и некотов

У меня было два или три месяца на подготовку к экзаменам, я вернулась в Тобольск, усердно читала научную литературу, делала выписки, сердце моё трепетало от страха, что не поступлю. И моим отдохновением была Мимиша. Общение с ней и дома, и на улице – вот простой способ на время уйти от проблем, от терзаний и метаний. Кто знал, что это были последние дни нашего с ней общения?

Как же произошло, что наша любимица прожила так мало? Меня не было в Тобольске, я в это время уже училась в ленинградской аспирантуре.

Когда в очередной раз позвонила домой, то услышала печальное известие: Мимиша сильно болеет, брат возит её на уколы в ветеринарную лечебницу. У неё чумка, и надежд на выздоровление мало. А в другой раз узнала, что собаки больше нет.

Звонить тогда часто не получалось. Была зима 1990–1991 года, от аспирантского общежития на Мойке нужно было идти к Дворцовой площади. Немного не доходя до Триумфальной арки, я заходила в здание городской междугородной телефонной станции. Телеграммы отправляла пару раз всего, а вот очереди в кабинки переговорного пункта были мне хорошо знакомы.

Кабин этих было около десяти, кажется, если не больше, и от каждой из них вился длинный хвост из желающих позвонить в другой город. Не могу точно сказать, что я опускала в щель телефонного автомата на стене – монеты или жетоны; помню только, что меняла деньги на эти вожделенные кругляшки, считала и пересчитывала их, ведь от них зависело, сколько минут или секунд я смогу проговорить со своими близкими – с мамой прежде всего.

И новости, которые я узнавала по телефону, не всегда были радостными. В тот раз мама упавшим голосом сказала, что если я на днях приеду, то Мимишу не будут пока хоронить, подождут меня. Так совпало, что у нас начались зимние каникулы, и я вскоре приехала домой.

Была холодная зима, тело Мимиши лежало на балконе уже несколько дней. Её не хоронили, чтобы я могла проститься с нашей девочкой. Тельце её было почти невесомым – так она исхудала. Только кудрявая шерсть придавала видимость массы.

Похоронили собаку на даче, в том углу, где ничего не сажали. Её могилка там до сих пор.

Брат убивался по Мимише, рыдал, что было совсем не похоже на него. Он рос без отца и хотел казаться грубее, чем есть, всё прибивался к каким-то мальчишеским стайкам, которые то стреляли из рогаток по воробьям, то ходили на помойки бить палками крыс, то с азартом дрались. Привязанность к кудрявой белой девочке выдавала его нежную душу.