Вперед, русичи!

Пробегал иногда внутри у парня холодок боязни: не оплошать бы, не осрамить отца погибшего. Предрассветную тишину нарушало лишь легкое потрескивание костра, редкое ржание лошадей да доносимый со стороны чей-то далекий разговор.

Вдруг где-то за спиной у Прошки раздался короткий пронзительный свист, а затем негромкий, но ясно различимый хруст валежника. Будто от тяжелого мешка, сброшенного на землю. Прошка вскочил и подбежал к своему заволновавшемуся коню. Проснулись и остальные. Они недоуменно переглядывались, уж не со сна ли прислышался им этот свист.

Как бы отвечая на их вопрос, Прошка молча указал вглубь дубравы, туда, откуда, по его мнению, и раздался непонятный звук. Так же молча поднялся от костра Григорий Судак и осторожно направился в указанную сторону. Прошка пошел за ним следом, тихо ступая по траве. Остальных жестом остановил Поленин, и они присели у костра, внимательно глядя в направлении ушедших соратников…

Нажав кнопку, Павел почувствовал на секунду лишь легкое головокружение и какую-то пустоту в желудке, так бывает, когда самолет проваливается в воздушную яму.

Но больше ничего не произошло. Кресло, как ему показалось, осталось на том же месте. «Не получилось», – с горечью подумал он и еще раз нажал на кнопку. Равномерный гул кресла не изменился.

И только тут до него дошло, что вокруг него что-то не так. Не было Вадьки, еще секунду назад стоявшего рядом. Вместо кустарника вокруг росли большие деревья, окутанные туманом.

А начинавшее светлеть небо заставляло предполагать, что скорее наступает утро, нежели ночь.

«Так это и есть четырнадцатый век? – подумав, нервно хихикнул Павел. – И где я есть? И где здесь Дашу искать?»

Он осторожно слез с кресла, поставил на сиденье магнитофон. Обошел кресло кругом, тщетно пытаясь хоть что-то разглядеть за деревьями, но отойти далеко побоялся. Неизвестно, какие сюрпризы приготовил ему далекий век, и надо ли вообще пытаться идти, и если да, то в какую сторону.

«До рассвета надо сидеть и не рыпаться», – решил про себя Павел и наклонился, чтобы завязать на кроссовке шнурок. Вдруг сзади на него что-то навалилось, крепкая рука зажала рот, не дав возможности даже вскрикнуть. Ему скрутили руки, засунули в рот кляп, накинули на голову какой-то мешок, подняли и понесли.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», – с тоской подумал он, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, ничего не видя.