Гарнизон в осаде

– Граф, ну что злитесь? Мы ж рады за Вас! Я вот заснуть не мог, перед глазами пехотный изрубленный полк был… – объяснял Вахрушев. – Хоть бы Вы поделились, от тягостных мыслей отвлекли.

Звегливцев изо всех сил старался быть столь же мрачным, как и товарищи, но не получалось! Он отошёл в сторону, прилёг на траву, смежив ресницы, чтоб не видеть ничего, кроме полоски голубого неба. Однако Лапин не дал помечтать.

– Что, не выспался, граф? – спросил он, присаживаясь рядом.

– Лапин! И ты туда же! – процедил Фёдор сквозь зубы.

– Да я ж не ёрничаю… А куда ты от шуток товарищей денешься? Не помнишь, сколько острот мне пришлось выслушать до и после свадьбы? Сейчас – твоя очередь.

– Я в твой адрес ни одной похабной шуточки не отпустил!

– И я ничего похабного не говорю.

– Да понимаю я, понимаю… Но это – моё и только моё! Неужель я должен делиться сокровенным, чтоб другим поднять настроение?

– Считай, что завидуют, и прости.

Звегливцев помолчал, следя мечтательными, влажными глазами за движением облаков, наплывающих одно на другое, улыбнулся и всё ж сам не утерпел, поделился. Ну с кем ещё поговорить, кроме Лапина – во-первых, надёжного друга, во-вторых, счастливого влюблённого?!

– Знаешь, а я и впрямь чувствую себя, словно блаженный молодожён… Сам не ожидал такого… – прошептал он.

– Рад за тебя. И за Милку. Она давно по тебе сохнет.

– Да… Милая Мила… Какая она… пьянящая и бесконечно милая! Какое это счастье! Ты знал и не говорил! – и Звегливцев ткнул кулаком в бок Лапина.

– Осторожней, медведь! Я и так в синяках! – воскликнул тот.

– Не обижайся, меня просто распирает от избытка чувств. …Знаю, я давно мог взять её, но боялся. Думал, произойдёт это, и она мне разонравится. Раньше, с другими женщинами, было так: проведу бурную ночь, а наутро всё, видеть не хочу. Ощущение, словно в сточной канаве побывал… Одно желание – смыть с себя всё! Соблазнял какую-нибудь девку, бабу иль даже даму – пока ласкал, испытывал восторг, а утром – поскорее бы выкинуть из памяти её имя, лицо… Всё казалось грязью, постыдной низостью… Лишь оторвался от женского тела, и сразу ж – с разбегу в реку иль озеро, и бултыхаюсь, плещусь в воде, чтобы забыть, очиститься… А с Милой… Казалось, в рай попал, что я не на земле, а где-то вон там, среди нежных лёгких облаков… Утром умываться не хотелось: было жаль смывать запах её тела.