Стрекозка Горгона. Детство

Сказала:

– Каким ты пригожим растёшь! А ведь и у меня такой же внучок мог бы быть, да вот не позволил мне Господь замуж выйти, не дал счастья. – К окну отвернулась, повздыхала о чем-то, спросила Сергея. – Глафира говорит, тебя женихом внучки Прасковьиной считают, Татьяны? Сам-то как, душа твоя не против, чтоб её невестой звать?

Серёжа ответил уверенно:

– Не против. Она хорошая, весёлая, я люблю с ней играть.

– И красивая?

– Красивая! – уверенно ответил мальчик. – Стрекозка гораздо лучше других девочек.

Не боится ничего, не ноет.

– Стрекозка, говоришь? – улыбнулась женщина. – Послушай, Серёжа, что я скажу. Ты не бросай её, когда большим будешь, только на ней женись, ни на ком другом. А то заболеет твоя стрекозка с горя, если ты её оставишь, страшней, чем я, сделается. Ты ведь подглядывал в щёлочку-то, видел, когда мне худо было, сколь я страшная бываю?

– Видел, – признался мальчик. – Это потому, что Ваш жених на какой-то другой девочке женился, да?

– Нет, милый, он бы не женился на другой.

У меня жениха Господь забрал.

– Как забрал?

– К себе взял. Видать, Господу он понадобился. Умер мой жених. А ты не бойся, ты подольше поживёшь. Только не бросай Таню, она тебе помощницей доброй будет.

– Хорошо, не брошу, – согласился мальчик.

Их и вправду бабушки и дедушка в шутку называли женихом и невестой. Сергей ничего против не имел, но частенько, споря с Таней из-за каких-нибудь пустяков, говорил: «Не женюсь на тебе, если ты такая.

Если будешь слушаться, тогда только женюсь!» После разговора с затворницей Софьей больше себе подобных слов не позволял.

А Софья Ивановна вдруг странные вещи творить начала. Возьмёт какую-нибудь вещь да бросит вверх, над собой, и ждёт, когда она ей на голову упадёт: то чашку, то ложку, то платок, то что и потяжелее. Бросит вверх чашку и наблюдает, куда она полетит. Иль в окно высунется, да тоже вверх что попало бросает. Упадёт чашка ей же на голову иль рядом да разобьётся, она как будто удивляется: всё думает о чём-то, думает.

Посуду у неё оставлять не стали, как поела, сразу же уносили, также вынесли из комнаты всё, что она поднять могла. Больше месяца такое продолжалось, и всё время Софья молча размышляла о чём-то, ничего ни сестре, ни служанке не объясняя. Потом, видно, к какой-то важной для неё мысли пришла и велела сестру позвать. Попросила Глафиру Ивановну в монастырь её отвезти, сказала, что пора ей грехи замаливать.