Часы Цубриггена. Безликий

Спасти болящего с помощью механической магии – дело гуманное, но не богоугодное, ибо никто кроме Господа и святых апостолов не способен исцелять неизлечимые недуги. А значит, мне придётся искать помощи на тёмной стороне.

Стоя на пороге безумия, я не задумывался о душе, да и зачем мне душа, если Роза никогда не станет моей?

Стоило появиться такой мысли – зачем мне душа? как помощник нашёл меня сам.

В дверь мастерской простучал полуслепой сгорбленный старик, он притащил напольные часы из эбенового, черного как смоль дерева, огромные, похожие на гроб (я еще подумал, откуда в его тщедушном теле столько сил).

Получив их назад с новым ходом, он щедро заплатил и присел за моим рабочим столом.

Он не проронил ни слова, лишь слёзы лились из его выжженных бельм и слюни из щербатого рта, склизкие ручьи стекали по щетине на морщинистую шею, падали на пол и шипели, испаряясь. Отвратительное богопротивное зрелище.

Я хотел прогнать его к черту, но понял – слюнявый старик и есть сам Черт.

И пока я собирал простейший механизм, ничего занятного в новых часах кроме лунного календаря и гравировки – восьми символов бесконечности не было, старик сидел по мою правую руку, молчал, лил слеза и глотал слюни.

Вы уже знаете, кому я заложил свою душу, кто находился рядом и поддерживал огонь в плавильной печи, кто подавал инструмент и вытирал с моего лба пот. Старик заговорил лишь, когда часы были готовы, он пообещал, если они сделают хоть одного человека счастливым, он вернет мою душу, если же меня проклянет хоть один владелец, то гнить моей душе в болотной трясине.

Таково было условие, которое я принял, лишь бы осчастливить Комтесс де Прованс.

Помню как сейчас тот злополучный понедельник, была середина мая 1851, город готовился к Троице, Духову дню. Мы встретились последний раз у Грифона, Роза расплакалась, надеюсь, она хоть немного сожалела о нашем расставании, и ей будет не хватать моих чудесных подарков.

Смеркалось, с озера дул студёный ветер, она опять мерзла, дрожала.

А я еще подумал – встретил ее замерзающей и прощаюсь, так и не согрев. Она с любопытством разглядывала серебряные часы, улыбнулась памятной гравировке «Die Majestat meines Herzens und meiner Seele» (да, она навеки останется владычицей моей души и сердца), растрогалась и снизошла поцеловать меня, но я ничего не почувствовал кроме сердечной боли. Обещала следовать правилам и молить Бога о выздоровлении своего жениха.

Больше я Розу не видел и не пытался найти.