Стрекозка Горгона. 1828 год

Только, пожалуй, оставлю я вас. На меня нашло чего-то, мечтательность какая-то непонятная. Вино, видать, забористое… Полезу-ка я на крышу, там спать улягусь. Хоть и не широкая степь вокруг, да и ночи белые, звёзд не увижу, а всё свободней… – и Кало поднялся, пожал руку Сергею, наклонившись к сестре, поцеловал её в щёку. – Пойду я, – а перед дверью ещё обернулся и напомнил. – Но вы чтоб – ни-ни! Без вольностей!

Сергей засмеялся и крикнул ему вслед:

– Ты там мундир не порви да не извазюкай в птичьем помёте.

– Слушаюсь, Ваше благородие, – раздалось уже из коридора. – Переоденусь!

Но вот массивные напольные часы, стоящие в простенке меж окон, подали знак: гулко, протяжно пробили двенадцать раз. Сергей засиделся у невесты, пора уезжать. Он вздохнул обречённо, Танюша пожала плечами: ничего не поделаешь, напомнила:

– Серёжа, а ведь по обычаям жениху и невесте перед свадьбой запрещено видеться.

– Чтобы некогда было им заранее обсудить то, о чём мы сегодня говорили? Глупо… Пожалуй, попрошусь, чтоб меня назначили на ночные дежурства сейчас, чтобы после свадьбы не тревожили… Но если я не буду приезжать, кто вина дегустировать будет?

– Ах, вон что: мой жених до свадьбы спиться решил! Нет уж, лучше в казармах дежурь!

– Не желаешь меня видеть? – попробовал обидеться Сергей.

Но и сам знал, что это не так, и не стал дожидаться ответа. – Возьму несколько бутылок с собой, товарищи пусть попробуют.

– Не здесь, так в казарме пить будешь? Куда ни кинь, всё нехорошо!

– Куда ни кинь – всё хорошо, стрекозка, всё хорошо!.

. Трофим! – крикнул он слугу, и когда тот появился в дверях, приказал. – Составь вино в корзину, вниз снеси, я заберу, – потом повернулся к барышне. – Кстати, полковник спрашивал, что на свадьбу невесте подарить?

– Что? – ей не нужно было думать над этим вопросом, ответила уверенно. – Драгунский мундир, такой же, как у Кало!

– Вряд ли он такой подарок вправе делать, на это, я думаю, высочайшее соизволение нужно.

– А если не может мундир подарить, то мне безразлично…

***

Рука у Лужницкого уже не болела, но это ещё ничего не значило: боли и раньше то отступали, то вдруг наваливались на него мучительными приступами, выкручивали руку, мочалили нервы.

И он пока не радовался: вдруг снова вернутся? Но боли не возвратились ни через пару дней, ни после – он и думать забыл о них. Вспомнил потом свои собственные слова, что говорил Лапину в первый раз: смолянка – значит, наивна и неопытна.