Вита больше не дольче

На горке, над обрывом – местная Пизанская башня – деревянный, горнолыжный трамплин. Мама говорила, что «папа с него прыгал».

– Куда? – удивлялась я.

– Как куда? Вверх! – радостно взмахивала руками мама.

– Там же обрыв! – ужасалась я.

– Зимой, когда снег глубокий – не страшно, – пожимала плечами мама и уходила курить на кухню.

За забором, вдоль дороги высились пышные тополя, посаженные дедом. Стройные, гладкие гиганты. Теперь их обкорнали, как пуделей, чтобы не летал тополиный пух.

Дед любил тополя.

И посадил их – не счесть, по всему посёлку.

В детстве я спрашивала маму:

– А кем работает дедушка?

– Никем, – отвечала мама.

Я в толк не могла взять, как это, «никем»?

Потом мама, всё-таки сказала, что дедушка окончил Лесной институт.

– Так он лесник? – не отставала я.

– Нет.

– А кто?

– Никто.

После десятой попытки, нехотя, мама призналась, что дедушка «возит» дядю Мишу.

– А кто такой «дядя Миша»? – от развитой пятилетки, умевшей бегло читать и считать, нелегко было отвязаться.

– Дядя Миша недосягаем, – отвечала мама и поднимала глаза куда-то вверх.

Я смотрела наверх, в облака, плывшие за Красную горку, и не могла поверить, что дядя Миша так высоко.

– Он что, ангел?

– Нет, он бабушкин брат.

– А почему тогда он – недосягаем?

– Потому что дядя Миша – председатель Центросоюза СССР, – отвечала мама непонятно.

Я вздыхала и отставала на время, усвоив, что дедушка «возит» дядю Мишу-председателя. Куда возит, зачем возит – оставалось загадкой.

Неужели, ещё дальше, чем памятник Героям Панфиловцам или в Москву? Зачем куда-то ездить, если в доме и в окрестностях – рай.

– Он сюда не спускается?

– Нет, – отрезала мама.

– А как же бабушка Мария?

– Бабушка – здесь, а дядя Миша – там.

– А дедушка?

– Дедушка – между ними.

Однажды дядя Миша всё-таки спустился к сестре.

Большая, тёмно-серая машина, сверкая новенькой краской, остановилась у калитки. Из-за руля вышел дед.

По-своему элегантен, как и любой высокий, хорошо скроенный мужчина. Как всегда, в пиджаке, при галстуке, ладно лежащем на тонкой голубой сорочке в полоску, в острых стрелках, заправленных в хромовые сапоги. Он открыл заднюю дверь и выпустил из недр лимузина своего «двойника». Такого же высокого, сухопарого, средних лет чернявого мужчину с пронзительными, чёрными глазами. Я зачарованно смотрела на тонкий профиль, худое, усталое лицо, горбинку на переносице.