Акакий, дачный домовой

Тем не менее и на обычную крестьянскую избу-пятистенку он никак не тянет. Вокруг, опять же, ни амбара для запасов, ни хлева для домашней скотины.

Кроватей Акакий насчитал человек на пять, не меньше, – и то, это ежели спать по-царски, в одиночку, каждый на своей кровати. Но дом не производил впечатления покоев каких-нибудь князей, а значит, и жило в нём человек семь – девять, не меньше. Однако, кроме матери с ребёнком, вокруг никого не было. Ладно, мужчины могут быть где по делам. А другие детки где? Судя по всему, годков матери было прилично, и вряд ли младенчик был единственным ребёнком.

Но в доме и вокруг, кроме матери с ребёнком, никого не было.

Дом вроде и обжитой, но без печи. Вновь вернулась отогнанная ранее и сейчас зудевшая как назойливый комар мысль: «Да чем же они питаются-то всё ж таки? Этим их святым духом, что ли?».

Акакий снова смахнул её в сторону… и вдруг с изумлением понял, что святых-то образов он в доме и не увидел. Не то чтобы Акакий огорчился этому факту, – он, как и другие домовые, христианскую веру и этого людского триединого бога не очень-то жаловал, – но данное обстоятельство стало ещё одним более чем странным кусочком в разваливающейся пёстрой мозаике, которая никак не желала собираться в единую картину перед Акакием.

Ведь в любой человечьей избе, доме, хате или даже землянке, обязательно был красный угол, в котором пренепременно стояла икона со свечечкой перед ней.

«Кто ж такие владельцы этого дома, что даже своего триединого не очень-то почитают? Али они и вовсе из язычников? – призадумался Акакий, – Да нет, не может быть!.

. С чего б тогда я-то тут проснулся? У древневеров хоть как был бы свой родовой домовой».

– Чудно-о-о-о-о…, – потянул он тихонько вслух.

Спустившись вновь на первый этаж, Акакий заглянул в «подсобку», которая, как выяснилось, таковой отнюдь не являлась. В комнате, соединённой двумя дверьми с «сарае-мастерской» и «прихожей», стоял мягкий диван и небольшой стол с кухонной утварью. Вдоль стены – высокий шкаф с банками, но уже не такими пыльными, как в том помещении с земляным полом, где висела люлька.

Не смотря на деревянный пол, в комнате было сыро. Очень сыро.

«Как в погребе… или землянке», – словно всполох, мелькнула мысль, отчаянно и больно кольнув в сердце. Оно послушно отозвалось, заныло. Охнув, Акакий на секунду задержал дыхание, восстанавливая равновесие, и поспешил ретироваться восвояси, уже даже не пытаясь понять назначение этого помещения.