Амплуа убийцы. Следствие ведёт Рязанцева

– Я следователь, моя фамилия Рязанцева, впустила меня заведующая труппой Щербань, а нахожусь я здесь, потому что расследую дело об исчезновении Лебедевой Вероники. Ну что, я на все ваши вопросы ответила?

Жюлькявичус сглотнул слюну и, потеряв на время дар речи, кивнул.

– Вот и хорошо, а теперь я хочу задать вам несколько вопросов и надеюсь, что вы так же подробно и честно на них ответите.

– Да, да, я, конечно же, отвечу на любой вопрос, – сконфужено залепетал коротышка. – Верочка, боже мой… если бы вы знали, какую артистку мы потеряли.

И что теперь делать? Всё полетело в тартарары.

– Вы говорите – «потеряли», разве Лебедева умерла? Вы что-то знаете об этом?

– Нет, нет, что вы. Это я так, фигурально выражаясь, – перепугано тараторил режиссёр. Его лоб был покрыт крупными каплями пота, которые стремительно стекали по одутловатому лицу до самого подбородка. Мужчина вынул из кармана смятый носовой платок и принялся усиленно растирать им лицо, задевая при этом маленькие круглые очки, которые обиженно съезжали на кончик носа.

Обтерев платком лицо, коротышка поднёс его к картофелеобразному носу, громко высморкался, скомкал платок и запихнул назад в карман. – Для театра это такая потеря, такая потеря. Хоть увольняйся. Кто будет танцевать Жизель? Кто, вообще, будет здесь танцевать?

– А как же Олеся Дорофеева?

– Кто?! Дорофеева?! Не смешите меня. Вы видели, как она танцует?

– Я мало, что смыслю в балете, но на мой дилетантский взгляд танцует она неплохо.

– Вот именно – неплохо. А надо – потрясающе. Понимаете? Ах, да! Сразу видно, что в балете вы не разбираетесь, – высокомерно произнёс Жюлькявичус. Странно, но при такой фамилии, в его речи совершенно отсутствовал акцент, и свойственная жителям Прибалтики медлительность тоже не наблюдалась. Скорее наоборот – он был излишне суетлив. – Лебедева умела передавать эмоции, в совершенстве владела актёрским мастерством. А как тонко она чувствовала характер музыки. Ах, если бы вы видели, как выразительно она танцевала.

Чрезвычайно точное воплощение, столько трагизма в сцене сумасшествия, вы бы видели. А теперь что?

– А какие у неё были взаимоотношения с партнёром и другими артистами балета?

– Отношения? Даже не знаю. Обычные, – сразу утратив интерес к разговору, стал растягивать слова режиссёр. Много говорить он мог только о балете и о своей роли в искусстве. Все остальные аспекты актёрской жизни его волновали мало.