Невольницы ада. Следствие ведёт Рязанцева

– Чтобы узнать, надо проверить. Предлагаю начать опыты сегодня же вечером.

– Даже не знаю, – кокетливо заупрямилась Лена, внутренне уже готовая согласиться.

– Я заеду в семь, – торопливо произнёс в трубку «подопытный» и отключился.

– Вот и молодец, вот и правильно, – подбадривала Светка. – А куда пойдёте?

– Не знаю я. Да и какая разница? Я ведь не на свидание иду.

– Как это не на свидание? А куда?

– Не, ну свидание это так, для видимости. Я на него согласилась, только чтобы подробности узнать, – убеждала сестру Лена.

– Одно другому не мешает. – Светка оценивающе посмотрела на Лену. – У тебя что-нибудь тёплое есть на выход? Там сыро.

– Только джинсы и водолазка, ну и ветровка.

– И куда ты в джинсах пойдёшь? Не могла что-нибудь потеплей и понарядней с собой привезти.

– Я же впопыхах собиралась. Особо не думала.

– Не думала она, – ворчала Светка, роясь в шкафу. – Даже не знаю, во что тебя нарядить.

– Свет, ты издеваешься? Я на три размера меньше тебя.

– Ладно, иди пока так, а завтра в магазин с тобой сходим, купим чего-нибудь. – Светка глянула на кутающуюся в платок сестру. – И халат надо купить тёплый.

– Байковый. Как у мамы.

– Хочешь, как у мамы, значит, «У Михалыча» купим.

– Какого Михалыча?

– Магазинчик у нас такой есть, частный, где халаты байковые продаются. Так и называется «У Михалыча».

– Странное название для магазина, торгующего женскими халатами.

– Чего странного? Я там и маме покупала.

– Ну не знаю. Как-то напрягает – халаты от Михалыча. Лучше бы от Федоры. Вот, шуба от Михалыча – звучит, а халат нет.

– Ладно. Иди уже, Федорино горе, не заставляй кавалера ждать. Будешь хорошо себя вести – может получишь шубу от Сергея, – захихикала Светка.

– А у нас октябрь другой. Солнечный, золотой, местами нагой. Мы в октябре умываемся дождём, пьём свежевыжатый яблочный сок и чай с имбирём.

– Скучаете по дому?

Лена пожала плечами. Разве можно выразить словами это состояние убивающей тоски, какого-то внутреннего надрыва. Разве только Высоцкому это удалось в своём крике: «Чуть помедленнее, кони… чуть помедленнее». Ей всегда казалось, что так можно спеть только перед смертью. Вот так прокричать и умереть. И ещё казалось, что никто, никто не имеет право петь эту песню, потому что нельзя лучше, потому что можно только испортить.