Шут. Книга II

А прежде король потратил несколько часов, стараясь убедить дочь, что наследнице вовсе не подобает принимать участие в столь сомнительном деле. Но, как бы он ни старался, Элея стояла на своем. Те перемены в ее характере, которые начались год назад, не только не обернулись вспять, так еще и укрепились за минувшие месяцы. Прежняя Элея осталась далеко в прошлом, в том каменном лабиринте, где она впервые пережила все самые ужасные чувства, сплавленные воедино, – от трусливой боязни за свою жизнь до острого, как жала диких пчел, страха потерять шута.

Она прекрасно понимала – и отец, и Совет Мудрых отнюдь не рады этим переменам. Но вместо угрызений совести Элея испытывала лишь радость от того, что более ничья воля не способна согнуть ее собственную. Предательство Руальда словно разбило оковы смирения. Да, осознание долга осталось, но теперь оно обогатилось новым пониманием: через любой запрет можно переступить. Ну или почти через любой.

Если очень захочется.

Все мысли Элеи теперь были заняты предстоящим плаванием, она почти ничего вокруг не замечала, охваченная предвкушением этого пути.

И весьма удивилась, когда однажды утром вдруг обнаружила под дверью опочивальни дядюшкин «подарок». Тьеро сидел у самого порога, прижимая к груди свою лютню. Едва лишь принцесса шагнула в коридор, как менестрель грохнулся на колени и воскликнул в отчаянии:

– Ваше Высочество! Умоляю, пощадите меня!

Элея оторопело уставилась на него, пытаясь понять, к чему этот спектакль.

Видят боги, Патрику подобные выступления удавались лучше… Но Тьеро не отступил, даже увидев смятение и неприязнь в глазах принцессы. Только сильнее сжал пальцы на грифе своей красивой лютни и заговорил так быстро, словно был уверен – его сейчас просто оттолкнут и пройдут мимо:

– Я знаю, что немил вам. Но, пожалуйста, скажите отчего? Прошу вас, позвольте мне искупить мою вину, в чем бы она ни крылась! – Он был такой нелепый… напомаженные волосы, модный зеленый дублет, лакированные туфельки… Слишком ухоженный, слишком любезный.

Ну как объяснить этому соловью, что он всем хорош, только не для нее.

– Довольно, – Элея тряхнула ладонью, веля менестрелю подняться. С досадой посмотрела, как он медленно, пряча полные отчаяния глаза, встает с колен и вдруг поперхнулась заготовленной колкостью. Вдруг увидела себя со стороны – жестокую, бессердечную, ледяную статую в человеческом облике.