Светоносцы: Мерцающая башня

Я написал письмо и принял галлюциноген, неучтённое количество которого хранилось в особом месте, известном лишь немногим из участников того эксперимента.

Я был уверен, что краешком сознания мне в какой-то мере удастся воспринимать происходящее вокруг, ибо я выбрал такую дозу препарата, какая, по моим расчетам, и требовалась в данном случае.

Мир вокруг стал меркнуть. Я замер в кресле за собственным столом, ощущая свинец во всех членах. Мне стало вдруг жутковато от осознания себя полутрупом.

Мысли с трудом удерживались в моей голове. Она пустела, регистрируя лишь ощущение дурноты, наполняющее её. Спустя час я превратился в овощ: тело обмякло, всё время хотелось вдохнуть полной грудью, но мышцы не слушались меня и не позволяли лёгким делать их привычную работу в полном объёме.

Сумрачным сознанием я понимал: или я смирюсь с мыслью, что придётся два-три дня дышать еле-еле; или паника возьмёт верх, и стресс оборвёт дыхание вовсе и унесёт мою висящую на волоске жизнь.

Я выбрал смирение и стал ждать утра. Письмо лежало передо мной на столе в надежде быть прочитанным. Всё шло по плану.

Утром коллеги нашли моё неподвижное тело, обнаружили и письмо. Поднялся шум. Из бесконечных разговоров вокруг я уловил, что Мортон вдруг куда-то исчез из виду и не отвечает на звонки. Это было как нельзя кстати, ибо тогда факт пропажи «метеорита», вероятно, свяжут с его именем, а не с моим! К тому же, я мог рассчитывать на то, что просьбу о помещении моего тела перед погребением в монастырь, удовлетворят.

Так и случилось: в анатомку меня не повезли, а поместили моё тело в гроб, который на следующий день решили передать, как я и просил, в Николо-Григориевский монастырь. А до тех пор я, облачённый в погребальные одежды, пребывал в конференц-зале, куда стекался университетский народ, дабы проститься с покойным профессором Грымовым.

Моё сознание временами то угасало, казалось, совсем, то чудом возвращалось снова, и я мог улавливать кое-что из происходящего вокруг, а также фокусироваться на мучивших меня противоречивых чувствах.

Я то периодически испытывал тревогу за дочь и мать, по отношению к которым поступил весьма жестоко, то радовался собственной смелости, позволившей мне пойти на этот отчаянный поступок, который был продиктован чувством долга учёного перед человечеством. Всё личное для меня отошло на второй план.