Дело об угоне, или Всё только начинается. Отдел спецрасследований

Сколько копий было сломано в ее детстве по поводу того, что именно предусматривается этикетом и в каком случае, почему-то маме казалось архиважным привить дочери полный набор хороших манер. И хотя дочь искренне считала, что является педагогической неудачей своей мамы, но столь вопиющее отклонение от привычного ритуала незамеченным остаться точно не могло.

Даже у Рихарда, чья невозмутимость могла служить недосягаемым эталоном, и то поползли вверх брови.

Но мама этого не заметила.

Махнув рукой, она направилась в комнату, вежливо-дежурно пробубнив что-то вроде «проходите».

В предчувствии чего-то очень нехорошего у Асеньки сжалось сердце.

– А где папа? – она с плохо скрываемым трепетом ждала ответа на вроде бы невинный вопрос.

– В полиции.

Односложный ответ звучал с обреченностью.

– Погоди, Нина, расскажи подробнее! – теперь уже в разговор вмешался Рихард.

То, что зять родителей жены называл только по имени, было всего лишь прямым следованием латышской традиции, где отчества попросту не приняты.

Второе большое отличие культур заключалось в том, что обращение «ты» являлось свидетельством большого личного уважения к человеку в отличие от «Вы», предполагающего индифферентно-официальное безличное отношение.

Зять проявлял искреннее участие.

Асенька молча смотрела, как мама, как-то по-старушечьи пригорюнившись, устроилась за столом и приготовилась рассказывать.

Через полчаса ничего не прояснивших вздохов и всхлипов, завершившихся отпаиванием мамы горячим сладким чаем, наконец в двери зашуршал ключ.

– Рома! – Мама бросилась в коридор, опередив рванувшуюся следом дочь. – Тебя отпустили? Или ты за вещами?

Не добежав до мужа, она застыла посреди коридора соляным столбом с повисшими как плети руками.

– Да типун тебе на язык! – муж в два шага преодолел разделявшее их расстояние и прижал судорожно вздохнувшую жену к груди.

– Никто меня не посадит! Меня как свидетеля вызвали, понимаешь? Я – свидетель! Свидетелей не сажают.

Он приподнял голову супруги так, чтобы видеть ее глаза.

Обычно синие, – цвет Асенька унаследовала от мамы, – они смотрели тускло и печально.

– Все будет в порядке, поняла?

Еще раз обняв жену, он поцеловал Асеньку и обменялся рукопожатием с вежливо дожидавшимся своей очереди Рихардом.

– Кушать есть? – обернулся он ко все еще неподвижно стоящей жене. – Я голодный, как собака. Да и дети, небось, тоже проголодались. Иди, доча, помоги маме, я хоть руки помою с улицы.