Падая с Олимпа

Я сразу понял, что друг просит не утешения, – он всегда был очень умен и сам хорошо понимал, что глупым нытьем горю не поможешь. Он скорее нуждался в ободрении и уверении, что мы по-прежнему друзья. Он хотел знать, не отвернусь ли я от него, узнав о диагнозе. Я написал, что не отвернусь, думая про себя, что, идя на риск, испытываю необыкновенное наслаждение, будто поднимаюсь над простыми людьми, чьи друзья болеют всего лишь гриппом.

Сашка ответил благодарным письмом и сообщил мне, что заплатил чудовищную сумму за лечение какими-то новыми препаратами.

Я пожелал ему удачи.

2

Мне бы не хотелось подробно описывать то, что случилось как раз когда я готовился к серьезной защите своего курсового проекта, но я решил для себя: белых пятен в моем рассказе должно быть как можно меньше, так что извольте читать и о том, как умерла моя мать.

После Нового года ударили настоящие морозы. В нашей общаге перемерзли трубы, на полу вечно стояли лужи с плавающими в них окурками; в окнах что-то постоянно потрескивало, и я уже начал подумывать о временном возвращении домой.

И вот после бессонной, мучительной ночи в ледяной постели я стал сворачивать чертежи. Не успел я укатать толстый рулон в тубус, как на пороге моей комнаты возникла грязная девчонка лет двенадцати. Ее рожа показалась мне смутно знакомой.

– Ты чего? – не очень любезно осведомился я, продолжая скидывать в спортивную сумку свои пожитки.

– Ты же Виталя Павлов? – хмуро отозвалась моя гостья, громко шмыгнув красным носом.

– Ну я. – Я кивнул и вдруг узнал ее. Она была дочерью наших соседей, таких же алкашей, как и мои предки. Девчонку звали Любкой, и ей повезло сравнительно больше, чем мне: у нее была трезвенница-бабушка, заботившаяся о ней, когда ее родители терялись в волнах вони и спирта. – Чего надо-то?

– Мать твоя померла вчера, – буднично сообщила девчонка и снова шмыгнула носом.

– Что? – Я сел на сумку, не почувствовав поначалу, как в ягодицу впился циркуль. – Моя мать?

– Ага.

 – Любка равнодушно кивнула. – Перепила.

Я уже говорил, что не любил ни мать, ни отца, лишним было бы притворяться и теперь, когда старая от водки, чужая мне женщина оставила этот мир. Я вытащил из-под себя сумку и уставился в пространство перед собой. Грязная рожа Любки раздражала, и я махнул на нее так и не упакованным свитером:

– Вали отсюда!

Девчонку как ветром сдуло.

Домой я не поехал. Я не знаю, кто, как и где похоронил мою старуху.