Зимняя Война

Боюсь, наша жизнь изменится.

Он видел – сквозь решетку – как вызвездило ночное, густо-синее, сажевое небо. Рог молодого месяца болтался меж прутьев решетки, как серебряная уклейка. Видел, как багрово зарумянились ее влажные, потные скулы.

– Какая ты милая, Кармела. Но я уеду на этот раз надолго.

Она разлепила мокрые ресницы, глянула ему в близкое, широкоскулое лицо. Прикоснулась губами к взбухшему на щеке шраму.

– На сколько?

– Если б я сам знал. Да и мне, и тебе незачем знать. Жизнь знает все за нас.

– И все же?..

Она приподнялась на локте и настойчиво засмотрела ему в лицо, – так дети глядят в деревне в колодец.

– Я думаю, – процедил он, забирая в горсть из открытого мешка жменю табаку и с наслажденьем вдыхая, – что я понадобился Ставке для вполне определенных целей. Я ведь не простой солдат, хотя тут и работаю им. Я знаю языки. Я умею обращаться со словом. Я неплохой пловец… могу, без ущерба для дыханья, переплыть небольшой морской пролив, а уж реку и подавно… опытный боец, все восточные единоборства при мне, обучен и старым славянским приемам, и древним кельтским выпадам.

Откуда они это знают?.. на Зимней Войне, детка, все знают все про всех, если понадобится. Видно, я им понадобился. Итак, мы расстаемся. Гляди не заведи тут без меня кого. Знаю одного… Серебряков его зовут. Ослепительный. Издалека видно. Он мне врал, что он с тобой…

Он изучающе метнул в нее искры смеющихся, отдыхающих узких глаз.

– Мало ли кто что врет. У тебя глаза узкие, как у Будды.

– Мне уже говорили.

– Когда ты едешь в Ставку?

– Завтра. Сегодня ночь наша.

– Что они там… в Ставке… смогут потребовать от тебя?..

Она говорила задыхаясь. Ну и клушки эти женщины. Курицы. Чуть покажи пальчик опасности – разволнуются. А вся изрезанная напрочь спина уже ничего не стоит.

– Смажь мне раны йодом… и перевяжи. Табачные листья в раны набились. Ну мы и дураки. Заниматься великой любовью тут… а комендант вошел бы?..

Они оба расхохотались. Смех вдруг оборвался, как шелковая ветхая нить.

Старинный монгольский медный таз стоял на уровне их глаз, их лежащих на табачных мешках голов.

– Думаю я так, Кармела дорогая, что меня нагрузят тайным грузом и пошлют далеко, далеко… посадят в самолет, заведут мотор… Лети, аэроплан, безмозглый ты баран… я же знаю языки… может быть, в далекое сказочное царство, государство… возложат на меня миссию, и буду я, как некий Мессия, как твой Христос…

– Но ведь и твой же тоже!

– Я ничей, и никто не мой.