Любовь всей моей жизни

Ей было интересно обустраивать участок: высаживать яблони, малину, смородину, планировать грядки с клубникой, парник с огурцами. Свое новое увлечение она совершенно ни с кем не хотела делить, потому что считала, что все на отлично может сделать только она. Коля, который тоже работал в саду, быстро понял, что он здесь чужой, на неведомой ему территории. Морковь с грядки рвать было нельзя: не поспела, еще рано. Огурцы для засолки и так далее и тому подобное. Манефа сама не заметила, как стала единовластной владелицей сада, не забывая упрекать мужа, что он ей совершенно не помогает.

Все чаще за ужином начала появляться водка, несколько стопок. Так Николай оправдывал свою бессонницу, ночные кошмары и боль от ранения. Спали они теперь в разных постелях, Маня с маленькой дочкой, Коля на супружеской кровати. Он часто приходил и звал жену, в ответ ему было раздраженное шиканье, ил взмах руки. Оля росла капризной и очень привязанной к матери девочкой. Всю ночь спала возле материнской груди, что вполне устраивала Манефу, которая начала сторонится супружеского долга.

У Кати осенью заболело колено, и она попала в отделение хирургии . По вечерам и выходным Маня всей семьей ходили проведывать сестру мужу.

В декабре пришли вести из дому, что больная туберкулезом сестра, лежит в больнице, в Свердловске. Манефа поехала ее проведать и узнать, какие лекарства необходимы. В следующую поездку она возвращалась уже с сумкой гостинцев и медикаментов. Но Марусе, не становилось лучше, и ее выписали домой, как безнадежную.

Вместе с двумя детьми и мужем она переехала в родительский дом, потому что хотела быть ближе к матери.

В январе, оставив семью, Маня поехала к родителям, чтобы увидится со старшей сестрой. Зайдя в дом, прямо с порога Манефа встретилась со знакомыми, полными боли глазами Маруси. Некогда красивая, полная сестра была, как живой труп, во всем облике жили только одни глаза. Маня от неожиданности не смогла сдержаться и слезы градом потекли по лицу.

– А я плакать не могу, Маша,– все слезы выплакала, сил больше нет, детей только жалко,– прошептала сестра.

Манефа села на край кровати, взяла исхудавшую руку:

– Все будет хорошо, ты поправишься.

– Да, хороша Манечка, я тебя ждала… попрощаться. Молись за меня, не забывай,– она слегка сжала руку сестре. Потом плотно укрылась одеялом и закашлялась.

Всю ночь Манефа не сомкнула глаза, прислушиваясь к дыханию сестры, переполненная от молока грудь ныла.