Пленница Белого замка

Твой долг ехать в Замок и стать Наследницей. Мой же – отпустить без жалоб. А теперь иди к матушке, она хочет тебя видеть.

Отец садится за стол. Отныне я значу для него меньше, чем бумаги на зеленом сукне.

Матушка слез не стесняется. Подбегает, обнимает так, что дыхание сбивается. Но в кольце любимых рук очень уютно! И можно плакать и жаловаться, сколько угодно!

– Я не хочу в Замок!

– Знаю, милая, – матушка поправляет выбившуюся прядку волос и снова обнимает меня. – Мне тоже плохо даже от мысли, что ты будешь в том страшном месте.

Одна, без нас…

Я прижимаюсь к ней изо всех сил. Под мягким голубым льном утреннего платья её плечо дрожит. Но ласковая ладонь, что гладит по голове, не сбивается ни на миг. Сегодня матушка не боится испортить мне прическу.

– Ты не хочешь, отец не хочет… Почему же я должна ехать?

– Это твой долг, – её голос спокоен, словно она в тысячный раз повторяет урок.

– Долг, долг… Что мне долг, если я уеду от тебя с отцом, Кэма… – злость рождается где-то глубоко-глубоко и, набрав мощь, вырывается наружу.

 – Я стану такой же угрюмой, как старик Гард, меня даже лошади бояться будут!

Голова дергается от звонкой пощечины. Но истерика прекращается. А матушка, словно испугавшись того, что сделала, вновь заливается слезами, лихорадочно покрывая поцелуями горящую щеку.

– Прости, прости, милая! Я не хотела! – Порыв проходит, и через мгновение на меня твердо смотрят серые, полные слез глаза. – Нельзя так говорить! Ты из Дома Орвов. Честь и Долг – все, что у нас есть.

Замок рухнет, семья погибнет, и прах любимых сгниет в земле, но Долг заставит выжить и не даст безумию овладеть чувствами и сердцем. Этим мы и отличаемся от смердов, что ковыряются в грязи, боясь поднять глаза к небу. Ты поедешь в Замок. Станешь Наследницей. Ох, Улла, как бы я хотела, чтобы этого проклятого Договора не было!

В семье редко упоминают о Договоре. Его подписал Ортхех Орв, предок, и с тех пор наш род исправно отправляет своих детей в Замок-на-Скале. Теперь пришел мой черед.

Матушка не отпускает меня до завтрака, так что Кэм ждет напрасно.

Встречаемся за столом. Брат сидит, нахохлившийся, как замерзший воробей. В мою сторону не смотрит. На родителей – тоже. Но я вижу – больше всего его раздражает отец. Любопытство ненадолго вытесняет страх. Что между ними происходит? И что я ему плохого сделала? Даже поздороваться нормально не желает, бурчит невнятно себе под нос и утыкается в тарелку. На его счастье, отцу все равно, доволен им сын, или нет.