Птичьи лица

Дочь старательно натягивает на личико куклы игрушечный намордник. Спешит на кухню. Здесь цветут орхидеи, фикусы и жёлтая бегония – всё как в настоящей аллее. Не хватает разве что птичьих рулад.

Над посудомоечной простуженно вибрирует новостная голограмма.

«Десять подростков с портативными аппаратами кр-хк… снова пытались пересечь… кррх-ка-кх…»

Кухонное окно заливает свет. Робкий, сливочно-серебристый, словно подтаявший снег, он сращивает нас со снаружьем. Головки цветов так и льнут к слепому пятну солнца, перебирая листьями, будто плавниками.

Правда, вместо листьев мне снова мерещатся черничные языки чау-чау.

– Ты только на прогулку или в кафетерий тоже заглянешь? – окликаю дочь, исподволь намекая на обеденное время.

Вместо ответа – щелчок задвижки. Квартиру окатывает глухой порыв ветра.

Я, как в замедленной съёмке, подскакиваю к кухне, сбивая на ходу тапки, пакеты с гречкой, кляня всё на свете за то, что не выломала к чертям ручки всех окон. Неужели она ОТКРЫЛА?!

Ветер раздувает паруса кухонных занавесок.

Силуэт дочери колышется в оконном проёме тощенькой мачтой, овеянной ореолом света и отравленным воздухом Москвы.

Это конец?! КОНЕЦ?..

Моё запоздалое «Не-е-е-е-е-е-т!..», её воззрившиеся на меня глазёнки…

– МАМА, со мной говорила Птица.

– Какая птица?

– Птица с человечьим лицом. Большая, растрёпанная, со спутанными волосами.

– Откуда она взялась такая? Приснилась?

– Нет. Она настоящая. Птица сидела на Дереве. Огромном, выше неба. Выше серого неба и выше чёрного.

Самые дальние ветки Дерева купались в звёздной воде, непроглядной, как сама ночь. А те звёзды – совсем не звёзды, а глаза древних существ, что заплутали в ветвях вместе с Птицей. Одни – пугливые, другие – злобные. Они наблюдают за нами, а мы их не видим. Только там, рядом с Птицей можно рассмотреть. Но забраться на Дерево непросто: оно растёт из высокого камня – самого большого камня на свете.

– И что эта птица тебе говорила?

– Птица сказала, что я никогда не вырасту, если не соберу десять частей себя.

– Что за глупости.

– Не глупости. Десять частей. Только где их взять.

Я открываю глаза. В горле першит. Слова о Птице застряли в голове свербящим послезвучием. Говорила не моя дочь – другая девочка.

Этой девочкой была я.

Подранные джинсовые коленки, испачканные ладони. Вытираю их об узкие бёдра. В сумерках грязь не так уж заметна. Мне лет двенадцать. Грудки едва проступают холмиками из-под футболки.