Птичьи лица

А теперь, когда ледяная неотвратимость уже приняла тебя в свои тиски, голодовка не кажется такой уж пугающей. Да, поначалу кружится голова, а тело кричит о слабости, но после происходят удивительности. Я чувствую, что могу существовать в этой предопределённости. И не просто существовать – жить, шевелиться, дышать. Ледяные тиски оттаивают, отпускают в свободное плавание, и я ощущаю прилив энергии. Внутри меня как будто зажигается лампочка, потаённый источник самообеспечения. А ведь все травки и бабочки примерно так и живут.

Вода, солнечные ванны и кислород – что ещё нужно для счастья. Пожалуй, лично мне нужна ещё вот эта сумасшедшая француженка.

Поглядываю на Сатель. Да, весомую охапку радости дарит она.

– Ты очень странная, – говорит она мне.

Она – мне. Ха.

– Ты тоже. – Даже не скрываю улыбку.

– Иногда ты говоришь такие вещи, что кажешься сумасшедшей, – озвучивает Сатель мои мысли.

Я смеюсь. Держу пари, ты дашь фору любому безумцу на этой планете, сколько бы их ни набралось.

Хотя…

– Наверное, все мы немного сумасшедшие, – роняю вслух.

– Но ты точно не от мира сего.

Я точно не от мира сего.

Вспомнить бы, из какого.

Тропа кажется почти бесконечной. Обступившие нас леса то сменяются подлесками, то загустевают чащобами, как сейчас. Дремучие ели, вгрызшиеся в тропу с двух сторон, мне не нравятся. Кажется, оттуда выскочит какой-нибудь хищный зверь. Сатель это, похоже, не беспокоит. Она смело идёт вперёд, и ели охлопывают её плечи хвоистыми крыльями.

– Когда же нам удастся поесть? – спрашиваю, уже почти потеряв надежду.

Французский даётся мне всё лучше.

– Никогда. Уэсли не будешь достаточно щедра! – отвечает вместо Сатель чей-то чужой насмехающийся голос.

Голос из-за чёрных еловых ветвей.

Сначала пугаюсь, затем пугаюсь сильнее: на нас надвигаются двое парней с угрюмыми цепкими взглядами. Оба в длинных платьях, как все марсельцы. Но сейчас меня их наряды не веселят. Осунувшиеся измождённые лица, засученные рукава.

Повадками подростки напоминают злобных хорьков. Один – острый и нервный, второй – осторожнее и расторопнее.

В руке Острого – нож. Кривой и с зазубринами, нож кажется продолжением кисти. Оттяпай ему кто оную, сгодился бы за навершие культи.

«Годи-и-и-ится», – подтверждает в моей голове чей-то незнакомый голос. Он одобряет мою варварскую идею.

– Что за бред! – возражаю голосу.

Хочу вытряхнуть из сознания его непрошеный баритон.