Вход запрещен

Никита ещё подождал немного, не вернется ли полицейская машина и только потом лег обратно, напряженно прислушиваясь. Тишину нарушало лишь тиканье часов на стене. Мерно и в то же время как-то тревожно они отсчитывали секунды, эхом повторяя удары его сердца. Тик-так, тик-так, тик-так…

Никита не заметил, как провалился в сон и поэтому стук закрывающейся подъездной двери в глубине дома прозвучал для него как выстрел. Он встрепенулся и прислушался. Шаги… неровные тяжелые… они гулко разносились по подъезду, проникая в квартиру.

Кто-то поднимался наверх, и Никита уже понял, кто это мог быть.

Щелкнул замок, раскрылась входная дверь и он вошел – грузный, шатающийся… стал шлепать ладонями по стене, под его ногами застонали старые половые доски под линолеумом…

Никита вскочил с постели и как маленький ребенок забился в простенок между письменным столом и широким креслом. Припал к холодной батарее и сжался в комок, боясь лишний раз сделать вдох. Дверь в его комнату распахнулась и на пороге появился тот, кого Никита больше всего на свете боялся увидеть.

Отчим.

Он прошел в комнату и сел на Никитину постель. Пошарил правой рукой по одеялу и никого не найдя, уставился в одну точку. Неровный призрачный свет, падающий из окна, выхватил его лицо и Никите он вдруг показался каким-то странным. Глаза отчима ввалились и глубокой чернотой смотрели из-под густых бровей, лоб пересекала рваная красно-бурая широкая полоса, обрывки кожи висели лохмотьями и на щеке темнела дорожка запекшейся крови.

Взъерошенные кудри, плечи, майка и брюки припорошены чем-то белым. Левая рука висела как плеть, но он даже и не думал её поддерживать или чем-то перевязать.

Что-то в нем было не так, что-то неправильное.

Отчим был мертв. Точно мертв. Вот почему он был так бледен, вот почему его кожа излучала слабый мертвенно-голубоватый свет и вот почему из такой глубокой раны на голове не сочилась кровь.

Вдруг отчим оживился, снова зашарил по одеялу, схватил попавшую ему под руку подушку, сжал её, отпустил, потом снова стиснул, сжамкал так, что затрещала ткань от его крепких пальцев.

Его лицо стало каким-то опустошенным, словно из него вытащили всё последнее человеческое, что ещё оставалось и оставили одну только злобу. Его нижняя губа неестественно дернулась, обнажив осколки желтых зубов и внезапный пугающий сдавленный хрип раздался в тишине:

– Гаденыш, ты убил меня, гаденыш…

Нервная дрожь пронеслась по лицу отчима.