Посмотри, отвернись, посмотри

Я очень их люблю. Они чудесные, милые, добрые люди. Вот только они делают мою жизнь невыносимой.

На этом семейном фоне любой, кто возьмет на себя заботу обо мне, покажется ангелом. Вот я и попалась в объятия приезжего прохиндея.

Так считает моя подруга.

– Давно пора вас познакомить, – сказала я.

– Что я, альфонсов не видела? Я ему нагрублю, тебе будет неловко. Не хочу тебя расстраивать, моя бедная страшненькая дурочка.

Она перегнулась через стул и поцеловала меня в щеку.

Но когда Антон и Ксения познакомились, все сложилось не так, как ожидалось.

– Господи, тебе опять несказанно повезло, – сказала Ксения с нескрываемым раздражением.

Мы только что вышли из подъезда после небольших дружеских посиделок: я, Антон, Ксения и еще одна семейная пара. Друзья заболтались с Антоном, а я пошла проводить подругу – она живет в соседнем квартале.

Был конец октября. Ветер то стихал, то вновь усиливался, и листья торопливо летели мимо нас, будто спеша скорее упасть и тем самым завершить, наконец, всё длящуюся и длящуюся осень.

Сколько вместили прошедшие два месяца! Знакомство с Антоном, его переезд ко мне… Мы с ним успели сгонять в Дивеево – оказалось, он отлично водит, – и уже обсуждали, не завести ли кота. Жизнь, которая текла неторопливо, вдруг ускорилась и понеслась.

– У твоего Мисевича только один недостаток. – Ксения перешагнула через лужу. – Ну, кроме того, что он неотесанный, но это поправимо.

– Какой же?

– Он слишком сильно в тебя влюблен.

Она окинула меня выразительным взглядом, в котором недоумение смешалось с презрением, и подняла одну бровь, как бы спрашивая, чем такое жалкое существо заслужило столь теплое отношение. Я рассмеялась.

– Самый большой его недостаток – он не умеет нормально мыть посуду.

Антон перевез ко мне свой нехитрый скарб. Кружка и две тарелки заняли место на полке. Но спустя неделю он уже пил кофе из моей чашки.

Я не возражала.

Чашка – подарок Эммы. Бабушка могла преподнести только вещь такую же изящную, как она сама.

Тонкий английский фарфор, до того белый, что даже голубоватый. И по этой едва уловимой голубизне рассыпаны нежные первоцветы – синие пролески.

Когда сонный Мисевич сидит с утра за кухонным столом и лелеет хрупкую чашку в ладонях, у меня от умиления тает сердце. Чашка узкая, глубокая, и он никогда не отмывает ее до конца: на донышке остается коричневатый кофейный круг. Кажется, его лапа попросту не помещается в ней.