История одного злодея

Он торговал на улице наркотиками в надежде на легкие деньги, но зашёл не на ту территорию и должен был поплатиться за юношеский максимализм, влекущий бесстрашие. Ему было 18, Люци остался с ним наедине и долго смотрел на худое испуганное тело с высоты своего тронного кресла.

– Ты понимаешь, что натворил? – он кивнул, не решаясь поднять глаз. В таких кругах спокойная смерть была подарком. Трое его коллег нашли по частям в разных районах города, но разве он думал, что попадёт в такую же историю? Он-то не был глуп, никогда не был глуп.

 – Я должен убить тебя, чтобы другие так не делали, ты понимаешь? Посмотри на меня и скажи, что понимаешь.

– Я понимаю… – его колени тряслись от самых страшных картин, нарисованных воображением.

– Зачем ты залез на мои улицы?

– Там много клиентов… Я не знал, что попадусь… Я быстро бегаю… – сбивчивая речь под пристальным взглядом добрых голубых глаз становилась почти непонятной, но Люци слушал внимательно.

 – Извините меня.

– Ты колешься?

– Нет, вы что! – начал юноша с жаром, но тут же опомнился. – Я музыкант, хотел заработать на запись в студии. Как только прославился, я бы завязал.

– Какой дурацкий план! – Люци знал, что из нелегального бизнеса почти невозможно уйти живым, особенно, если ты мелкая фигура. – На чём играешь?

– На гитаре.

Он встал, прошёлся вдоль стены медленно, как и положено хозяину положения.

Дизайнер считал, что в интерьере винтажного дома должен быть хоть один музыкальный инструмент, считающийся классическим. И как повезло этому парнишке, что выбор пал на гитару.

– А вот и ты, – Люци улыбнулся и снял со стены акустическую старушку. Неизвестно, была ли она ещё рабочей, но паренёк схватил её дрожащими руками и попробовал струны. Безнадёжно расстроена.

Пару минут он крутил инструмент в руках, мурлыкая что-то под нос. Чем больше времени шло, тем дальше казался этот зал и неминуемая смерть. Надежда застыла в воздухе и тряслась как почти опавшая ресница на глазах молодой прелестницы.

Знакомые переливы пробудили в Люци то самое ощущение жизни, за которым он тогда охотился, также, как и сейчас. Он питался своей болью, своей безысходностью.